Пол Доуэрти
Маска Ра

bober777 http://4pda.ru
«Маска Ра»: Мир книги; Москва; 2006
ISBN 5‑486‑01007‑9, 978‑5‑486‑01007‑1

Аннотация 

Одержав победу в сражении, Фараон Тутмос II возвращается в столицу Египта, Фивы – к своему народу и своей жене Хатусу. Он стоит перед статуей Амона Ра, в его ушах звучит восторженный рев толпы. Но не проходит и часа, как фараон умирает. Жители Фив не могут забыть о падавших с неба голубях – знамениях, предвещавших беду… Столицу наводняют слухи и домыслы. Хатусу клянется раскрыть тайну. Но сможет ли она удержать власть в стране? И стать… фараоном?
Пол Доуэрти – английский писатель, автор мистических романов о тайнах античности и средневековья.

Пол Доуэрти

Маска Ра

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРABКA

Первая династия в Древнем Египте была основана приблизительно в 3100 г. до н. э. С тех пор до возвышения Нового царства (1500 г. до н. э.) В истории Египта произошел ряд коренных преобразований.
В этот период были возведены пирамиды, на берегах Нила выросли города, Верхний и Нижний Египет стали единым государством, получили развитие религия вокруг главного бога солнца Ра и культ Осириса и Исиды. Египтянам приходилось сражаться с внешними врагами, в особенности с гиксосами, выходцами из Азии, которые опустошали страну своими набегами. К 1479 году, когда начинается действие романа, Египет, умиротворенный и объединенный под властью фараона Тутмоса II, ждал новый подъем к высотам славы и величия. Фараоны перенесли столицу в Фивы; местом захоронения вместо пирамид становится некрополь, созданный на западном берегу Нила, и Долина царей представляет усыпальницу царственных особ.
Для простоты изложения мной были взяты не древнеегипетские, а более известные греческие названия городов: Фивы, Мемфис и другие для описания всего комплекса пирамид вокруг Мемфиса и Гизы использовалось название Саккара. Я также выбрал более короткий вариант имени женщины фараона Хатшепсут: Хатусу. После смерти Тутмоса II в 1479 году и последовавшей за этим периодом смуты власть взяла в руки Хатусу и продолжала ее удерживать на протяжении 22 лет. В это время Египет являлся мощной державой и богатейшей страной мира.
Развивалась также и религия египтян, преимущественно культ Осириса. Погибший от руки своего брата Сета, он был воскрешен любящей женой Исидой, родившей ему сына Гора. Эти верования существовали в сочетании с поклонением богу Солнца, что отражает стремление египтян к единству в религиозных ритуалах. Египтяне с глубочайшим почтением относились ко всему живому: животным и растениям, ручьям и рекам. Они считали их священными, а своего владыку‑фараона они представляли воплощением божественной воли и поклонялись ему, как богу.
К 1479 году богатство и великолепие египетской цивилизации нашло отражение в религии, церемониях, архитектуре, одежде, образовании и стремлении к жизненным удобствам. Доминирующие позиции в этой цивилизации занимали воины, жрецы и писцы. Желая показать свою утонченность, они пользовались в описаниях самих себя и своей культуры цветистыми названиями. Например, фараон именовался Золотым Соколом, сокровищница – Домом Серебра, о военном времени говорили как о поре гиены, а царский дворец носил название Дома Миллиона Лет. Несмотря на ослепляющее великолепие цивилизации Египта, его политика, как внешняя, так и внутренняя, бывала и жестокой, и кровавой. Вокруг царского трона неизменно плелись интриги, полыхало пламя ревности и ожесточенного соперничества. Такова была политическая сцена в 1479 году до н. э., когда на нее вступила юная Хатусу.
В заключение мне бы хотелось выразить благодарность в адрес Лондонской библиотеки на площади Сент‑Джеймс‑сквер. Поистине, это сокровищница знаний, одна из самых замечательных библиотек мира. Я глубоко признателен за возможность использовать богатейшее собрание древних и современных книг и также выражаю благодарность коллективу сотрудников этой библиотеки, отличающихся высоким профессионализмом, которые всегда с готовностью помогали мне в работе.
Пол Доуэрти  

ПРОЛОГ

В месяц Атор поры водяных растений в год тринадцатый правления фараона Тутмоса II, любезного сердцу бога Ра, его жена и сводная сестра Хатусу устраивала роскошный пир в своем дворце в Фивах. Пиршество затянулось далеко за полночь. Хатусу терпеливо ждала, и наконец вино заставило часть гостей погрузиться в сон, а лишенные мысли взгляды остальных оказались прикованы к обнаженным танцовщицам. Подхватывая плавные движения гибких тел, нитки полых бус, охватывавшие талии, щиколотки и запястья девушек, исполняли свой собственный влекущий танец. Девушки танцевали, наполняя зал ароматом душистых составов, которыми были пропитаны их жесткие черные парики; а на выкрашенных белой краской лицах призывно поблескивали темные, обведенные сурьмой глаза, по форме напоминавшие миндаль.
Хатусу выскользнула из зала и заспешила по вымощенному мрамором коридору, стены которого сверкали красными, голубыми, зелеными красками в свете полупрозрачных алебастровых ламп. Запечатленные на стенах сцены торжества ожили в ее воображении и пробудили воспоминания о годах царствования отца. Как живые представлялись ей скорчившиеся фигуры нубийцев, ливийцев, жителей Митанны, морских разбойников. Со связанными над склоненными головами руками, они стояли на коленях, готовясь принять смерть от фараона‑победителя, державшего в руках булаву и жезл.
Хатусу ускорила шаг. Она миновала часовых из числа личной охраны. На них были белые набедренные повязки схенти, укрепленные поясами с золотой инкрустацией. В огнях факелов блестели бронзовые щитки, прикрывающие запястья и ожерелья. Неподвижные, как изваяния, они стояли у подножия лестницы с копьем в одной руке и красно‑белым щитом в другой.
Хатусу часто останавливалась и прислушивалась к шуму пира, который становился все глуше и глуше по мере того, как она углублялась в лабиринты дворца, направляясь к маленькому дворцовому храму‑молельне в честь Сета – бога с собачьей головой, повелителя подземного царства. Отворив дверь храма, она вошла, сняла отделанные золотом сандалии и, прежде чем при ступить к молитве, взяла щепотку натриевой соли для очищения рта, а затем очистила рот и нос, вдохнув аромат благовонного курения, шедший из подвешенной на крюке кадильницы. Факелы не горели, но огни в алебастровых вазах отражались в обрамлявшей зал прекрасной мозаике с изображением серебряных дынь с золотистыми оконечностями, что выросли из семени Сета, извергнутого в благодатную почву. Хатусу опустилась на колени на подушку перед священным ларцом со статуей Сета. Сладкий запах благовоний распространялся из расставленных вокруг сосудов из слоновой кости, стекла и фарфора, ручки которых были выполнены в форме ибисов и козерогов.
Белые прозрачные одежды придавали маленькой гибкой Хатусу еще больше изящества. Локоны густого черного парика, заплетенные в три косы, спускались ей на шею. Головной убор из золота и серебра, украшенный красными полосами, прикрывал лоб, переливались разноцветными огнями усеянные драгоценными камнями золотые серьги в виде змей; браслеты из золота и серебра обвивали ее запястья и щиколотки, а нежную шею охватывало тяжелое ожерелье из драгоценных камней. Хатусу была в праздничном наряде, но в душе ее вместо радости царил ужас. Она взглянула на закрытый и запертый жрецами ларец и приступила к молитве, склонив голову и держа раскрытыми ладони поднятых рук. Бог тьмы Сет должен развеять сгустившиеся над ней тучи, грозящие бедами. Через несколько дней ее сводный брат и муж Тутмос II вернется в Фивы, одержав блистательную победу над морскими разбойниками в дельте Нила. И что тогда может случиться? Хатусу очень внимательно прочитала полученное перед этим послание. В нем говорилось, что ей следовало прийти в храм глубокой ночью и что там она узнает в подробностях возможный ход дальнейших событий. Тайна была слишком ужасной, и поэтому она ни с кем не стала ею делиться. И вот ей, царице, чья голова увенчана короной, приходится тайком, как крысе, красться по коридорам собственного дворца. При этой мысли Хатусу задрожала от гнева. Кто осмелился завлечь Хатусу, возлюбленную фараона, в этот храм? С немым вопросом обратила она взор на статуи Гора и Осириса, стоявшие по сторонам священного ларца.
А как хорошо все складывалось! У Тутмоса были наложницы. И одна даже родила ему сына, которого он признал своим наследником. Но его царицей оставалась Хатусу. Она преуспела в искусстве любви и завлекла в свои сети Тутмоса, как паук муху. Он заявлял, что ощущал себя на вершине блаженства, словно уже находился в обществе богов. Так сильно было наслаждение, которое доставляла ему Хатусу. Она усердно молилась о зачатии. Дорогие подношения были сделаны богине любви Хатор и богине Исиде, матери бога Гора, супруге бога Осириса. Может быть, ее молитвы еще будут услышаны. Из военных походов фараон присылал ей письма, запечатанные личным знаком – картушем. И свой рассказ о победах в сражениях на суше и на море он неизменно предварял длинной вереницей любовных приветствий. Кроме того, муж сообщал ей о важной тайне, которую он узнал вовремя посещения пирамиды Хеопса в Саккаре, и этим открытием он собирался по приезде развеять мечты Египта.
Хатусу села на пятки и задумалась. О каких тайнах шла речь? У Тутмоса случались приступы, которые жрецы именовали «божественными воспарениями», когда с ним говорили боги, в особенности Амон‑Ра. А если с ним произошло то же самое среди холода и мрака пирамид? Хатусу молитвенно соединила ладони и склонила голову. Ей в глаза бросился свиток, выглядывавший из‑под священного ларца. Позабыв о своем царском достоинстве, Хатусу подползла на коленях поближе и взяла послание. Развернув папирус, она принялась внимательно рассматривать при свете одного из светильников аккуратно выведенные зеленые и красные иероглифы. Их автором мог быть любой из тысяч писцов, проживавших в Фивах. Но содержащаяся в послании угроза заставила царицу задрожать как ребенка, а ее умащенное душистыми маслами тело покрыл холодный пот.

* * *

Кирпичные стены Фив поглощала ночь. Всходила луна, отражаясь в водах Нила, который тянулся, словно темно‑зеленая змея, к Великому Морю, начинаясь далеко на юге. Дозорные на лодке ждали, вглядываясь в ночное небо. Но вот по сигналу низкая плоскодонная лодка покинула пристань и заскользила по речной глади к некрополю – Городу мертвых, что располагался к западу от Фив. Два человека, с баграми в руках, стояли один на корме, другой на носу. Быстро и бесшумно, они направляли лодку сквозь заросли тростника. Их спутники, облаченные в черное, с прикрытыми лицами, как у жителей пустыни – бедуинов, сгрудились в центре палубы вокруг колдуньи. Седые космы обрамляли ее лицо с незрячими глазами, отмеченное печатью безумия. Это кошмарное создание, как мать дитя, прижимала к себе закрытый и запечатанный глиняный кувшин с человеческой кровью. Наемные убийцы, собравшиеся на лодке, вслушивались в ночные звуки и внимательно следили за рекой. Таких людей называли амеметы, как и «пожирателей» – жутких тварей, поглощавших души грешников. Где‑то неподалеку подала голос лягушка‑вол; кроме жужжания и стрекота насекомых больше ничто не нарушало тишину, но они были настороже: на мелководье приходилось опасаться крокодилов, которые могли незаметно приблизиться к лодке, и человек жизнью расплачивался за свою беспечность, оказавшись в тисках мощных челюстей. Лодка двигалась легко, словно лист по зеркалу пруда, и скоро достигла западного берега у края зарослей папируса, густо населенного птицами. Над ними на высоком берегу смутно проступали в сумраке ночи неровные очертания Города мертвых: глиняные жилища, храмы, помещения для бальзамирования и другие сооружения, где мастера готовили умерших к путешествию в вечность. Лодка углубилась в заросли, направляясь в пустынное место, где им надлежало высадиться. Наконец, нос лодки уткнулся в темный податливый ил. Сжимая кинжал, главарь амеметов ступил на влажный плотный грунт. Посторонний звук заставил его присесть и затаиться. На тропе он разглядел фигуры людей, которые покинули Город мертвых и углубились в камыши, где их, как видно, поджидала лодка.
– А мы, оказывается, не одни. – В шепоте главаря амеметов послышалась усмешка.
Темные фигуры растворились во мраке ночи.
– Грабители пирамид! – пробормотал он и щелкнул пальцами.
Услышав сигнал, его спутники подхватили под руки колдунью и сошли с ней на берег. Они преодолели кусты и, как пантеры на охоте, двинулись тихо и быстро в обход Города мертвых, поднимаясь по пыльной тропе к гребню холма. Под ними лежала Долина царей, выбранная местом погребения фараонов и членов их семейств. Главарь остановился. Светила луна, но время от времени ее свет туманили набегавшие облака. Он видел огни факелов часовых, и вечерний ветер доносил до его ушей обрывки команд, но его это не тревожило. Вот отсутствие фараона стража позволила себе немного ослабить бдительность, а почему бы и нет? Для грабителей было достаточно наживы в гробницах и склепах богатых фиванских купцов. Только глупец мог посягнуть на усыпальницы царей. Свой план главарь амеметов рассчитал очень хорошо. Подготовка гробницы Тугмоса II еще продолжалась. В ней не было сокровищ, поэтому грабителей она заинтересовать не могла. Более того, гробница стояла отдельно на царской тропе, ведущей в Долину. Охраняли ее только лучники, да и те к этому времени, вероятнее всего, уже успели расправиться совсем пивом и вином, которые они тайком доставляли сюда с базара.
Главарь шайки убийц вел своих людей, используя преимущества местности, что совсем не нравилось колдунье.
– О, мои бедные ноги! Мне трудно идти от боли! – плаксиво возмущалась она.
Главарь остановился.
– Тебе щедро платят, мать, – заговорил он, резко приблизившись к ее лицу. – Скоро мы будем на месте. Сделаешь, что следует, – и обратно за реку. А там тебя ждут кусочки жареного гуся, сладкое вино и столько денег, что хватит на самого искушенного любовника в Фивах!
Послышались сдавленные смешки. Колдунья что‑то ответила на незнакомом им языке. От не понятных слов повеяло таким холодом и злостью, что у насмешников кровь застыла в жилах и сразу припомнились рассказы о могуществе этой ведьмы. Разве не говорили люди, что она может вызывать призраков и посылать злого духа за ангелом смерти, чтобы он, словно коршун, кружил над ее жертвами? Главарь сразу же уловил мгновенную перемену настроения у своих спутников.
– Вперед! – скомандовал он.
Компания продолжила путь. Наконец они остановились у подножия пологого холма. Перед ними на вершине был вход с портиком в незавершенную гробницу Тутмоса. Главарь отобрал двоих, и все трое, как змеи, поползли наверх. Достигнув вершины, они замерли и осмотрелись. Стражников было всего трое. Они беспечно сидели, прислонясь к столбам у входа. Оружие грудой лежало на земле, как и их бронзовые шлемы. Опорожненные кувшины из‑под пива валялись у ног занятой болтовней троицы. Главарь подал знак ждавшим внизу амеметам. Они оставили колдунью, а сами тоже поднялись на холм. Из мешка появились луки и стрелы. Трое убийц опустились на колени. Самый чуткий из часовых услышал шорох и, сорвав со стены факел, бросился вперед. Ему выпало стать первой жертвой: оперенная стрела с наконечником глубоко вонзилась в его горло. Двое его товарищей вскочили и оказались отличной мишенью, освещенные огнем факела. Снова в воздухе просвистели стрелы. Оба стражника упали, захлебываясь кровью и дергаясь в предсмертных судорогах. Убийцы бросились вперед, но у входа в гробницу приостановились. Страх испытывали даже эти люди, не знавшие морали, равнодушные как к поверьям, так и к проповедям жрецов. Ведь они стояли на пороге будущего священного места, где в свое время со славой упокоится сам фараон Тутмос, и его душа совершит превращение, когда он отправится за далекий горизонт, чтобы присоединиться к богам.
– За мной! – скомандовал главарь.
Он бросился вперед и неслышным шагом побежал по мрачным коридорам, где за одним из поворотов едва не столкнулся с сонным молодым офицером. Убийца выхватил кинжал и вонзил его в незащищенный живот: офицер упал. Убийца достал из‑под плаща булаву и размозжил голову поверженному стражнику. Он прошел дальше вглубь, но больше в гробнице никого не оказалось, и вернулся к выходу.
– Приведите колдунью!
Вскоре ведьма уже стояла у входа и маленькой кистью метила столбы кровавой краской. Эти магические знаки содержали проклятия фараону при жизни и после смерти. Главарь убийц заворожено наблюдал за ее проворными движениями. Он поражался точности, с которой эта слепая старуха выводила свои знаки, взывая к силам зла.
Дожидаясь, пока она завершит колдовской ритуал, он размышлял о том, что стояло за всем происходящим. Ему и его людям часто приходилось выполнять работу определенного рода, но чтобы насылать проклятия на гробницу фараона? Для таких дел их еще не нанимали. Очернять его имя? И может быть, это даже закроет ему путь на запад? В чем здесь причина? Что вызвало всплеск такой дикой ненависти? Главарь амеметов не знал того человека, который нанял его и колдунью. Послание пришло обычным путем, и он ответил, как требовалось, подтверждая время, место и дело, которое следовало выполнить.
Он прошелся осмотреть трупы стражников, а когда вернулся, колдунья завершила свой магический ритуал. Стоя согнувшись под своими странными знаками, она молилась на каком‑то чужом языке. Главарю амеметов вспомнилось, как его люди говорили о том, что колдунья не была египтянкой, а пришла со своими амулетами с побережья Финикии. Колдунья тем временем закончила молиться и с трудом встала.
– Делу конец, – прошептала она.
– Ты права, мать, конец делу!
Главарь амеметов подошел к ней сзади, рывком потянул за седые пряди и точным движением перерезал старухе горло.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

С инкрустированного золотом трона, стоявшего под навесом до половины затянутым шелком, задумчиво смотрел вдаль со своего корабля Тутмос, любимец Амона‑Ра, воплощение Гора, повелитель Черной страны, владыка Верхнего и Нижнего Египта. Фараон закрыл глаза и довольно улыбнулся. Он возвращался домой! Еще один речной поворот, и Фивы предстанут пред ними во всей красе. Город со своими стенами, колоннами и пилонами – воротами раскинулся на восточном берегу, а на западном высились ноздреватые холмы некрополя. «Слава Ра» едва заметно покачнулся, меняя курс, и Тутмос поддержал равновесие движением ног, обутых в золотые сандалии. Нос корабля, выполненный в виде головы сокола с раскрытым в крике клювом, еще резал речную гладь, когда большой парус с широкой каймой встрепенулся и вслед за этим обвис. Тут же раздались команды. Парус был спущен, и корабль двигался на веслах, набирая ход. Обнаженные спины гребцов сгибались и разгибались, подчиняясь командам рулевых, которые на корме управляли массивными рулями. Главный рулевой запел хвалебный гимн в честь фараона:

Он сокрушил своих врагов, он владыка небес,
Он разметал своих недругов,
Да восславится имя его!
Здравие и многие лета преумножат славу его!
Он Золотой Сокол!
Он царь царей!
Любимец богов!

Песнь подхватили солдаты и судовая команда, которая на носу следила, чтобы судно не попало на коварную мель. Мерно поднимались и опускались весла, и солнце играло в россыпи брызг.
Увенчанный голубой короной войны, Тутмос с невозмутимым выражением лица задержал взгляд на воинах, сгрудившихся на корме. Его визирь Рахимер, главный прокурор Сетос, генерал Омендап и главный писец Бейлетос – все они отправились в Фивы раньше. Его сопровождал только начальник стражи Менелото. Теперь он обсуждал со своими офицерами предстоящее возвращение в Фивы и бремя грядущих обязанностей. Пышный султан из страусовых перьев, пропитанных душистыми составами, овевал фараона легким ароматным ветерком, и эти волны прохлады смягчали зной, от которого не спасал даже затканный серебром навес. Под несмолкаемые восхваления Тутмос размышлял о том, как все это мало значит и безразлично ему. Он посетил великие пирамиды Саккары и прочел тайны, начертанные на священных плитах. Он прикоснулся к тайнам случайно, или это не было случайностью? Может быть, это сам бог говорил с ним? И эти тайны открылись ему как божьему избраннику?
– Из золота ноги и руки твои, из лазурита ладони! – вторил корабельщикам и гребцам придворный поэт, пристроившийся слева у ног фараона. О фараон, прекрасноликий и могучий! Справедливый и благородный в мире! Ты ужасен в битве!
Тот, к кому были обращены все эти цветистые фразы, задумчиво щурился. К чему вся эта лесть? Зачем нужны горы сокровищ, которыми были нагружены галеры, плывущие впереди и позади его барки? Это ценности преходящие.
Фараон взглянул на берег. Сквозь знойное марево виднелись цветные штандарты отрядов боевых колесниц, которые двигались по обоим берегам Нила, как защита во время его священного путешествия в Фивы. Но эта мощь призрачная! Оружие, его отборные полки, названные в честь богов: Гора, Аписа, Ибиса и Анубиса, – все это не более, чем пыль под небесами. Ему стала известна сокровенная тайна. Он так и написал своей возлюбленной жене Хатусу, а когда вернется, он поведает ей об открывшихся ему тайнах. Она поверит его рассказу, и его друг и верховный жрец Сетос также не усомнится в его словах. Он был хранителем тайн фараона, «глазами и ушами царя». Тутмос вздохнул и отложил свои регалии: плеть и жезл. Он прикоснулся к сверкающему нагрудному украшению пекторали и переставил ноги. Каждое его движение сопровождалось позвякиванием отделанного золотом схенти.
– Хочу пить!
Тотчас виночерпий, сидевший у дальней стенки шелкового полушатра, поднес к губам чашу из слоновой кости. Сделав глоток подслащенного вина, он передал чашу своему повелителю. Тутмос утолил жажду и вернул чашу. В этот момент раздался возглас впередсмотрящего. Тутмос взглянул направо. Они огибали излучину. Скоро Фивы! «Слава Ра» подошел еще ближе к берегу. Испуганный шумом приближающегося каравана бегемот ринулся в глубь окаймлявших берег зарослей тростника, а тучи потревоженных гусей закружились над заболоченным, густо поросшим папирусом берегом. Отряды боевых колесниц на восточном берегу почти скрылись из виду. Теперь им предстояло присоединиться к остальным войскам, сосредоточенным за городом. Тутмос удовлетворенно вздохнул. Вот он и дома! Скоро он встретит свою царицу, Хатусу. В Фивах его ждет долгожданный отдых!

* * *

Группа молодых женщин стояла в тени вздымающихся к небу колонн на галерее храма Амона Ра. Им на плечи ниспадали черные с блеском локоны густых париков; их тела от шеи до обутых в серебряные сандалии ног скрывались в складках одежд из тонкой полупрозрачной ткани. Ногти на руках и ногах у них были густо накрашены хной. В руках, унизанных кольцами, они держали систры: присоединенные к деревянной ручке металлические петли. При встряхивании эти музыкальные инструменты издавали своеобразный тревожащий перезвон. Пока систры молчали, но скоро они зазвучат, возвещая возвращение их божественного повелителя. Это жрицы храма Амона‑Ра окружили свою царицу Хатусу. Она также была одета в тончайший белый пеплум. Ее головной убор венчала золотая корона царицы Египта, а в руках она держала скипетр и жезл – символы власти. Она слышала, как пересмеиваются жрицы, но даже не взглянула в их сторону. Как статуя, неподвижная и молчаливая, она стояла, устремив взор подведенных сурьмой глаз на залитый солнцем двор внизу, где шеренги выбритых, облаченных в белые одежды жрецов ожидали прибытия ее супруга. Легкий ветерок смягчал жару и волновал полотнища флагов и флажков, свисавших с массивных каменных пилонов. Взгляд Хатусу скользнул над головами жрецов во второй двор, где строились по рангам сановники и управляющие разных уровней под руководством офицеров с жезлами, определяющими их статус. За этим двором начиналась ведущая в город Священная Дорога, по обеим сторонам которой возвышались сфинксы: огромные гранитные изваяния сидящих зверей с человеческими головами и телами львов. И по всей длине этой аллеи промежутки между черными громадами сфинкса были заполнены горожанами.
Хатусу услышала приглушенный легким ветерком резкий рев труб. Она заметила блеск доспехов и увидела шеренги войск, приближающихся со стороны Священной Дороги. Это была египетская королевская гвардия: негры из Судана и Шардана – наемники в своих живописных рогатых шлемах. Тутмос возвращался! Хатусу следовало радоваться, но ее переполнял страх. Она очень внимательно прочитала свиток и пыталась представить себе, осмелился бы тайный автор послания поделиться своими секретами с ее единокровным братом и мужем. Хатусу отвлеклась от своих мыслей и подняла голову. Многоголосый хор грянул хвалебный гимн:

И простер он десницу свою!
И рассеял врагов своей мощью!
Просторы земные подвластны ему!
Его стопы сокрушают врагов словно виноград!
И славен он в своем величии!

Слова гимна утонули в реве ликующих возгласов. Фараон достиг Священной Дороги. Скоро он прибудет в храм. Тем временем во внутренних дворах, где выстроились сановники и жрецы разных рангов, шепот сменился напряженным молчанием. Фараон возвращался с триумфом, Амон‑Ра прославил его величество, но близилось и время давать отчет. Фараон потребует к себе писцов и судей, тщательной проверке подвергнутся записи в книгах. Атмосферу ожидания точно отразило чье‑то меткое замечание: «Царственный кот возвращается в свое лукошко».
Хатусу в сопровождении жриц поднялась на вершину лестницы. Взгляды всех теперь были прикованы к бронзовым воротам, закрывавшим вход во внутренние дворы храма. Послышались возгласы: «Долголетия! Процветания! Здравия!» Резкий звук трубы призвал к тишине. Зычный голос глашатая провозгласил: «Наш великий владыка вернулся с победой!»
Большие бронзовые ворота отворились, и во двор вступила процессия: жрецы в белых одеждах, телохранители фараона в головных уборах с высокими султанами. Солнце играло на их золотых ожерельях и обручах на руках, а наконечники копий целились в небо. Хатусу мельком увидела членов совета. Снова вскрикнули трубы, возвещая прибытие фараона. За группой знаменосцев двенадцать знатных египтян внесли паланкин с восседавшим в нем Тутмосом. Носильщики остановились, и все собравшиеся пали ниц. Еще раз взревели трубы. Хатусу грациозно встала, а жрицы, распевая приветственный гимн, устремились вниз по ступеням под перезвон систр. Паланкин опустили. Свита приблизилась, и Тутмосу помогли сойти с трона. Его обступили жрецы, давая возможность поправить одежды перед тем, как подняться по ступеням храма. Хатусу преклонила колени и, сложив руки перед собой следила, как ее царственный супруг медленно шествовал к ней по ступеням. Она на мгновение закрыла глаза. Как бы ей хотелось быть радостной и счастливой! С каким удовольствием она могла бы рассказать мужу о благодатных разливах Нила, о том, что отчеты, присланные из провинций‑номов, были как нельзя лучше…
Хатусу открыла глаза и увидела над собой тень. Она склонила голову, но рука мужа коснулась ее подбородка, и она взглянула на него. Тутмос улыбался, но краска, покрывавшая его лицо, как того требовала церемония, не могла скрыть его болезненной бледности и усталости. Обрамлявшая глаза сурьма только подчеркивала его изможденный вид. Ужасная мысль пронзила царицу. Перед ней стоял супруг, любимец богов, одержавший победу над врагами, но выглядел он так, словно пересек реку мертвых и не нашел там ничего, кроме праха. Тутмос слегка наклонил голову и шепнул едва слышно, счастливо щурясь: «Я так скучал о тебе! Я люблю тебя!» Он раскрыл ладонь: золотой цветок лотоса на серебряной цепочке засверкал украшавшими его драгоценными камнями. Он надел на нее украшение и помог подняться. Фараон Египта и его царица повернулись и протянули перед собой руки под гром приветственных возгласов.
Ревели трубы, гремели тарелки, мощные клубы фимиама устремились в небо, очищая всех собравшихся и наполняя воздух сладковатым ароматом. Фараон хранил молчание. Его уста были священны, а слова – драгоценны. Ему еще предстояло общение с богами. Стража поспешила вперед и выстроилась, образуя коридор. По нему прошли, тяжело ступая, темноголовые, с кожей цвета меди, знатные пленники фараона, лишенные всех своих регалий и доспехов, и руки их были связаны над головой. Их заставили встать на колени у подножия лестницы. Хатусу знала, что за этим должно последовать, и закрыла глаза. Фараон сделал руками рубящее движение. Вперед выступили придворные палачи. Пленники не издали ни звука, когда им перерезали горло, да они и не могли бы ничего сказать, так как у них были не только связаны руки, но и заткнуты кляпом рты. Их окровавленные тела были брошены на всеобщее обозрение пред богами Египта и всевластным фараоном.
– Все кончено, – прошептал Тутмос.
Хатусу открыла глаза, но не решилась взглянуть вниз. В воздухе витал запах смерти с металлическим привкусом крови. Ей хотелось, чтобы муж как можно скорее вошел в храм, где возвышалась величественная статуя Амона‑Ра, и освежился благовониями. Она вздохнула с облегчением, когда Тутмос повернулся, и под возгласы ликующей толпы они вступили под своды колоннады и пошли меж рядами расписных колонн по вымощенному мраморными плитами полу храма. Перед ними вырисовывались очертания статуи сидящего во всем своем величии Амона‑Ра. Фараон остановился, глядя на мечущиеся языки пламени в сосуде перед статуей. К нему подошел жрец с золотой чашей в руках и, склонив почтительно голову, протянул своему фараону чашу и серебряную ложку. Тутмос медлил. Хатусу вопросительно смотрела на него. О чем он задумался? После одержанных на севере великих побед ему полагалось возблагодарить Бога, как это делал их отец. Но, может быть, ему уже все стало известно? Возможно, в его лагерь на севере было отправлено какое‑то тайное донесение? Тутмос со вздохом шагнул вперед и посыпал на огонь благовония. Хатусу держалась на шаг позади. Она ждала, что Тутмос опустится на колени на алые с золотыми кистями подушки, но он остался стоять, напряженно всматриваясь в черный гранитный лик бога. Затем он поднял руки с раскрытыми ладонями, как будто произносил молитву, но сразу же устало опустил их, словно усилие это было свыше его сил.
– Ваше Величество, что с вами? – зашептала Хатусу.
Тутмос смотрел назад, в сторону двора. Радостные ликования сменились глухим протестующим рокотом. Торопливо вошедший в храм жрец простерся ниц перед фараоном.
– Что случилось? – спросил Тутмос.
– Предзнаменование, Ваше Величество. Над двором пролетел голубь.
– И что же?
– Он был ранен и упал замертво, обрызгав всех вокруг кровью!
Тутмос покачнулся, подбородок его дрожал, рука потянулась к горлу. Голова фараона запрокинулась, и большая красно‑белая корона скатилась на пол. Хатусу с криком подхватила его, когда он стал падать, и пыталась удержать сотрясаемое конвульсиями тело. Хатусу осторожно опустила Тутмоса на каменные плиты. Глаза его закатились, тело напряглось, а в углах накрашенного пунцовой краской рта выступила слюна.
– Мой любимый! – прошептала Хатусу. Тутмос обмяк в ее руках, но вдруг поднял голову, глаза его раскрылись.
– Это всего лишь маска! – выдохнул он. Хатусу наклонилась, стараясь уловить его шепот, и в следующую минуту Тутмос, любимец Ра, в последний раз содрогнулся и остался недвижим.

* * *

В месяц Мехир, в пору сева, после завершения официального траура по поводу безвременной кончины фараона Тутмоса II, главный судья Фив, Амеротк выносил приговор в Зале Двух Истин храма Маат, богини, изрекающей священные слова, божественного глашатая истины. Амеротк восседал на подушке на низкой скамье, изготовленной из древесины акации. Подушка была из особой ткани и расшита иероглифами, прославляющими чудеса, сотворенные богиней Маат. Зал окаймляли резные изображения сорока двух демонов: причудливых созданий с головами змей, хищных птиц, стервятников и баранов. Каждый из демонов был вооружен кинжалом. Под каждым демоном пламенело выведенное охрой имя: Красящий Кровь, Поглощающий Тени, Кривая Голова, Глаз Пламени, Сокрушающий Кости, Дыхание Пламени, Нога Огня, Белый Зуб. Эти создания обитали в чертогах богов и ждали, пока души взвешивали на священных весах божественного правосудия, чтобы пожрать те из них, что будут найдены очень легкими. Перед Амеротком на кедровых столах лежал свод законов Египта и указы фараона. За его спиной возвышались два огромных изваяния из черного гранита: статуя бога Осириса с весами, определяющими душам жизнь или вечную смерть, и статуя Гора, вечно бодрствующего.
При желании Амеротк мог бы видеть сквозь ярко расписанные колонны одной из сторон зала сады Маат: на зеленеющих лугах в тени деревьев паслись стада богини, и птицы с ярким оперением вились над фонтанами, ниспадающими в украшенные орнаментом бассейны. Но дела не позволяли Амеротку отвлекаться. Он сидел, скрестив ноги, углубившись в разложенные на полу перед ним свитки пергамента. Остальные члены суда в напряженном молчании ожидали его решения. По одну сторону от него писцы на корточках в белых одеждах склонили над маленькими столиками выбритые головы. На столиках лежали принадлежности их ремесла: плошки с красными и черными чернилами, горшочки с водой и набор перьев – заостренных с одного конца пустотелых тростинок, а также кисти, сосуды с клеем и острые ножи для разрезания папируса.
Самый молодой из писцов, Пренхо, выжидательно смотрел на судью. Амеротк приходился ему родственником, и Пренхо восхищался им и завидовал ему одновременно. В тридцать пять лет Амеротку удалось возвыситься до положения главного судьи в Зале Двух Истин. Человек проницательный, искушенный царедворец, Амеротк снискал репутацию справедливого и неподкупного судьи. Выглядел он значительно моложе своих лет. Голова его была выбрита, за исключением одной, свисавшей за правым ухом пряди черных с блеском волос, с вплетенными в них золотой и красной нитями. Белая с красной окантовкой мантия сидела очень элегантно на атлетической фигуре Амеротка. Пренхо, в отличие от него, чувствовал себя в своей одежде очень стесненно. С большим удовольствием он бы разделся и освежился в священном пруду, чтобы смыть покрывавший тело липкий пот. К счастью, разбирательство приблизилось к кульминации. Амеротк заранее предупредил Пренхо, что их ожидает тяжелый день. Предстояло вынести обвиняемому смертный приговор.
Амеротк подвинулся, и в лучах света блеснуло золотое изображение Маат, висевшее у него на груди на золотой цепочке. Взявшись за подвеску, Амеротк сурово посмотрел на обвиняемого, который связанный стоял перед ним на коленях, затем перевел взгляд направо, где в слезах стояли, обнявшись средних лет мужчина и женщина. Дальше между колоннами сгрудились свидетели. Амеротк вздохнул и поднял глаза вверх, словно нашел что‑то интересное в темно‑красных капителях, вырезанных в форме лотоса. Все было готово. В конце зала у самых дверей дожидались стражники в широких кожаных набедренных повязках – схенти и бронзовых шлемах. Вооружение их состояло из булавы и щита. С ними был плотный коренастый начальник стражи храма, дальний родственник главного судьи.
– Есть ли еще какие‑либо замечания? – спросил Амеротк.
– Нет, ваша честь, – низко склоняясь над столиком, ответил главный писец.
– Обстоятельства дела заслушаны. Свидетели под присягой допрошены.
– Может ли кто‑либо из вас, – заговорил Амеротк, обводя взглядом сидевших в ряд писцов, перед лицом богини Маат сообщить обстоятельства против вынесения смертного приговора?
Большинство писцов хранили молчание. Некоторые отрицательно качали головами, Пренхо усерднее всех. На лице Амеротка отразилась тень улыбки. Он опустил руки на стоящие по бокам ларцы из сикомора и акации. Облицованные серебром и накрытые пологом, они хранили в себе меленькие священные ларцы Маат. Пренхо затаил дыхание. Настал момент оглашения приговора.
– Батрет! – Амеротк наклонился, обращаясь к обвиняемому, и потребовал: – Подними голову!
Подсудимый повиновался.
– Я сейчас вынесу свое решение, здесь, перед лицом богов Египта. Да будут моими свидетелями владыка Тот и владычица Маат. Ты – грешный, порочный человек. Преступление, тобой совершенное, омерзительно. Дурной запах этого деяния оскверняет ноздри богов! Ты работал в некрополе, Городе мертвых. Тебе поручалось готовить тела усопших к погребению, ты должен был участвовать в обрядах очищения, чтобы души умерших могли совершить свой путь в божественные чертоги правосудия. Ты был облечен высоким доверием. Но ты злоупотребил этим доверием. – Амеротк продолжал, указывая на безутешно рыдающих супругов, справа от себя: – Их единственная дочь скончалась от лихорадки. Ее тело было доверено тебе. А ты надругался над ним, используя для своих утех. Члены твоей гильдии застали тебя в момент надругательства. Это мерзость и кощунство! Они передали тебя в руки правосудия фараона. – Главный судья сурово смотрел на жмущихся друг к другу бальзамировщиков. – И этим избежали наказания в полной мере по всей строгости закона! – Амеротк хлопнул в ладоши, и кольца на его пальцах ярко сверкнули. – Вот мой приговор. Тебя доставят в Красные земли к югу от города. С тобой отправятся только стражи суда. Будет вырыта могила, и тебя опустят туда. Ты будешь погребен заживо! Амеротк снова хлопнул в ладоши. – Пусть это решение будет записано, а приговор приведен в исполнение немедленно!
Осужденный корчился на полу и кричал. Стража схватила его и потащила из зала, а он осыпал ругательствами главного судью. Амеротк взмахом руки велел приблизиться бальзамировщикам и скорбящим родителям. С застывшим в глазах страхом, потрясенные суровостью приговора, бальзамировщики упали на колени, простирая вперед руки.
– Смилуйся, господин! – взмолился старший бальзамировщик. Пухлые щеки его дрожали от страха. – О пощаде просим и прощении!
– Он был одним из вас, – бесстрастно заметил Амеротк. – Должна быть выплачена компенсация.
– Конечно, господин, – поспешил согласиться старший бальзамировщик. – Мы заплатим золотом и серебром в слитках с четким пробирным клеймом.
Пристальный взгляд темных выразительных глаз судьи, казалось, проникал в самую душу.
– Это не все? – едва не рыдал старший бальзамировщик.
Амеротк молча сверлил его взглядом, держа руку на золотом изображении Маат у себя на груди.
– Что еще мы можем сделать? – подал голос другой бальзамировщик.
Амеротк перевел взгляд на него.
– Еще много всего, – заторопился с объяснением старший бальзамировщик. У него хватило проницательности уловить отвращение в глазах главного судьи. – Для этой замечательной семьи, которой выпали такие страдания, мы построим гробницу с галереями, молельнями, погребальными камерами и кладовыми.
Амеротк посмотрел на родителей жертвы. Со стороны бальзамировщиков до него донесся ропот недовольства.
– Есть возражения? – поинтересовался Амеротк. – Может быть, кто‑то желает присоединиться к вашему товарищу в Красных землях?
– Нет, господин, – откликнулся один из бальзамировщиков. Он говорил твердо, не отводя взгляда. – Его поступок гнусен. Я не прошу сочувствия для других. Но быть погребенным в горячей земле? Как это – ужасно чувствовать, как земля набивается в рот и глаза. И медленно умирать под завывания гиен. И этот вой будет сопровождать душу, когда она отправится через пустыню смерти.
– Ты просишь о снисхождении?
– Да, господин. Я покорно прошу вас о милости: этот человек мой родственник.
Амеротк обратился к убитым горем родителям:
– Нет кары, равноценной оскорблению, нанесенному вашей дочери. Но согласны ли вы принять предложенную компенсацию?
Муж обнял жену, и они кивнули в знак согласия.
– И вы не против смягчения приговора?
– Ради души нашей дочери, господин, смерти будет достаточно, – ответил отец девушки.
– Так и будет записано, – подытожил Амеротк, и подозвал одного из гонцов, стоявших за писцами. – Передай тем, кто сопровождает приговоренного, что по решению суда ему разрешено принять яд, прежде чем он будет зарыт в могиле.
Гонец поспешил к выходу, Амеротк поднялся, давая знак, что заседание завершено.
– Приговор суда оглашен. Дело закрыто, – объявил он.
Бальзамировщики, не переставая кланяться, попятились к дверям, несказанно радуясь, что наказание их миновало. Пожимая руки родителям, Амеротк просил их обязательно прийти к нему, если обещанная компенсация не будет выплачена сполна. Затем он вошел в небольшое помещение, служившее его личной молельней владычицы Маат. Опустившись перед священным ларцом на колени, он посыпал благовония на колеблющееся пламя и собрался с мыслями. Окончание дела радовало. Он был удовлетворен, что бальзамировщик действовал сам по себе и что правосудие свершилось. Этот случай потряс Фивы и нанес ощутимый урон репутации гильдии бальзамировщиков. Возможно, его приговор позволит исправить положение. Он закрыл глаза и обратился к богине с молитвой послать ему мудрости. Несколько дел ждали своей очереди. Он услышал за спиной шаги.
– Ваша честь, нам пора!
Амеротк со вздохом поднялся. В дверях стоял начальник храмовой стражи. В одной руке он держал знак своего положения – жезл, а другая рука его лежала на рукояти меча. В любую погоду, независимо от того, насколько жарко и влажно было в зале суда, Асурал неизменно носил бронзовые латы, кожаную набедренную повязку под поясом схенти и шлем с султаном, который на этот раз он держал под мышкой. Асурал отличался суетливостью и иногда был не прочь поспорить, но подкупить этого человека было нельзя.
– Время подходит, – заговорил Асурал. – Я приветствую такой приговор. – Довольная улыбка растянула его рот, и полные щеки скрыли глаза. Хороший урок этим негодяям за рекой. Они его до конца дней своих не забудут.
Он отступил в сторону, давая дорогу главному судье, и крепко взял его за локоть. Амеротк улыбнулся. Асурал не упускал случая показать всем, что его связывают с главным судьей не только служебные, но и дружеские отношения.
– Жаль, что я не могу дать ход другому делу, ворчливо посетовал Асурал.
– Опять ограбление? – спросил Амеротк. Начальник стражи кивнул и продолжал:
– А как хитро действуют воры. Гробницы всегда замурованы, но когда их вскрывают для очередного погребения, обнаруживается какая‑нибудь пропажа. Поговаривают, что это все демоны: Ведь не может же человек про никнуть сквозь толстую и глухую глиняную стену?
– И что же уносят демоны? – поинтересовался Амеротк.
– Ожерелья, статуэтки, кольца, мелкие ларцы, чаши и вазы.
– А что‑нибудь более крупное?
– Нет, – покачал головой стражник.
– Значит, мы имеем дело с демонами, которых интересуют ценности, небольшие по размеру. А громоздкие и тяжелые предметы не удостаиваются их внимания?
Начальник стражи попытался, но без успеха, найти на лице Амеротка хотя бы тень улыбки.
– Демоны, по‑моему, здесь ни при чем, – высказал свое мнение судья. – Это очень искусный вор. Пренхо! – позвал он.
Молодой писец, оживившийся после завершения дела, болтал со своими товарищами. Услышав голос судьи, он вскочил и поспешил на зов, стараясь скрыть чернильное пятно на одежде.
– Я здесь, Амеротк, то есть ваша честь.
– Узнай имя бальзамировщика, который про сил о смягчении приговора. Он может оказаться полезным. Разгадка ограблений в том, – продолжал Амеротк, – что грабителям точно известно, какие ценности скрыты в той или иной гробнице. Кто‑то в Городе мертвых должен будет нам помочь.
– Да, ваша честь, а другое дело…? – Пренхо умолк в ожидании.
– Все готово, – ответил Амеротк. – Только я Хотел бы, чтобы мне не приходилось его рассматривать.
Его взгляд задержался на статуе Маат. Три месяца назад, думал он, фараон Тутмос вернулся домой с победой, но внезапная смерть настигла его перед статуей Амона‑Ра. Неожиданная кончина фараона вызвала испуг и при дворе, и в городе среди горожан. Люди не переставали перешептываться, слухи множились и расползались все дальше и дальше. Сыну фараона, носившему то же имя, было всего лишь семь лет, а его вдова Хатусу не владела искусством правления. Поговаривали о регентстве, о наделении полномочиями главного визиря Рахимера. Конечно, следовало установить причину смерти фараона. Послали за придворным врачом, который обнаружил на пятке правителя след змеиного укуса. И всем сразу вспомнилось, каким слабым и больным выглядел фараон, когда паланкин с ним несли по Священной Дороге. Его ноги касались земли только на барке, когда он сошел с трона. При осмотре барки под возвышением, на котором стоял трон, была найдена свернувшаяся в кольцо ядовитая змея. Хотя в злом умысле его не подозревали, но вину возложили на Менелото, начальника охраны фараона. Его обвинили в недосмотре, в том, что он не выполнил свой долг, и за это он должен предстать перед судом Амеротка в Зале Двух Истин.
– Который час? – вышел из задумчивости Амеротк.
Пренхо отправился в дальний угол зала, где над маленьким бассейном, выложенным орнаментом, находились водяные часы.
– Одиннадцатый час, – крикнул он оттуда. – У нас в запасе три часа!
– Есть еще и другое дело, – напомнил начальник стражи.
Амеротк услышал, как разговоры писцов стали громче. Он оглянулся и увидел направлявшиеся к нему через зал две фигуры, притягивавшие взоры своим живописным видом. Они были в красных с золотом набедренных повязках, их обнаженную грудь перехватывали крест‑накрест черные ремни, лица прикрывали маски шакалов, символизирующие Анибуса, а в руках они держали знаки своего статуса – жезлы с серебряными наконечниками. Амеротк коснулся подвески с изображением Маат и помолился, собираясь с духом. Два посланника главного палача поклонились.
– Все готово! – голос под маской звучал гулко и глухо.
– Приговор должен быть приведен в исполнение! – эхом откликнулся другой.
– Знаю, знаю, – ответил Амеротк. – И мне следует при этом присутствовать. – Он жестом подчеркнул свои слова. – Тогда приступим к делу.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В сопровождении скрытых под масками помощников главного палача Амеротк, а вместе с ними Асурал и Пренхо покинули стены храма правосудия. Они пересекли внутренний дворики вошли в Дом Тьмы, расположенный под храмом Маат лабиринт подземной тюрьмы с многочисленными казематами. Спустившись по ступеням, Амеротк остановился и поднял руки, чтобы молчаливый слуга мог полить их священной водой. Затем он повернул подвеску лицом к груди, чтобы глаза Маат не видели того, что должно было вскоре произойти.
Они долго шли по длинному коридору, и в свете ламп, установленных в нишах, блестели гладкие стены из черного вулканического стекла обсидиана. Всякий раз, когда Амеротку приходилось вступать в это преддверие смерти, его обдавало холодом страха. Обычно по решению суда приговоренным к смерти, которые должны были принять яд, разрешалась роскошь – вернуться в сопровождении стражи в свой дом и выполнить приговор там, а иногда они могли принять яд и в зале суда. Но это был совершенно иной случай.
Осужденный преступник убил жену и ее любовника, а перед уходом перевернул горевшие масляные лампы, в результате чего богатый дом старшего чина египетской армии превратился в огненный ад, поглотивший дома соседей, а также жилище его собственных слуг. Кроме двух жертв, из‑под руин извлекли еще семь обугленных трупов. Амеротк знал, что погребальные обряды не могли совершаться при повреждении тела. Души покойных лишались возможности перейти в загробную жизнь, и поэтому этот преступник был виновен не только в убийстве, но и в кощунстве. Помощники палача остановились по сторонам прочной двери из ливанского кедра, скрепленной для большей прочности медными полосами. Глухую темноту каземата нарушал только дрожащий свет одиноких факелов, закрепленных в стенных нишах. В центре, обнажив мечи, стояли двое солдат‑наемников. В дальнем углу на низкой постели из тростника сидел человек. На нем была только короткая заношенная набедренная повязка и сандалии из папируса. Рядом с постелью стоял сам главный палач, одетый в черный со складками схенти с золотой каймой. Лицо его, как требовал обычай, прикрывала маска шакала из вываренной кожи, окрашенной в черный цвет, а уши, морда и пасть были сверху позолочены.
– Я здесь, – объявил Амеротк.
– Ты – Амеротк, главный судья в Зале Двух Истин храма Маат, – проговорил палач, указывая на него церемониальным топором с двумя обухами.
Голос под маской звучал глухо. – Ты здесь, чтобы наблюдать за исполнением приговора. Мы ждем теперь только святого отца, верховного жреца Сетоса.
Амеротк ответил поклоном. Он знал ритуал. Верховный жрец Амона Сетос, Глаза и Уши Фараона, занимал пост прокурора короны. В его обязанности входило вести судебные дела и следить за совершением правосудия фараона. Амеротку часто приходилось сталкиваться с ним по долгу службы, но это лишь укрепляло существующие между ними дружеские связи.
Сетос являлся судьей и жрецом и был, как Амеротк, дитя царствующего дома. Воспитание и образование его проходило при дворе Тутмоса I, фараона, достойного почитания, но очень коварного, которому удалось отбросить врагов от границ Египта, прежде чем он отправился в вечное путешествие к дальним горизонтам.
Амеротк изо всех сил старался не смотреть на приговоренного. Если бы тот заметил искру жалости в глазах судьи, то стал бы на коленях молить о пощаде, как это делали другие. Как бы то ни было, приговор был вынесен, и теперь только фараон может его отменить. А фараон всего лишь семилетний ребенок. Но, если верить слухам, фараона небыло вообще. Внезапная смерть Тутмоса II ввергла царствующий дом в пучину хаоса, и Фивы захлестнула волна слухов и пересудов.
Амеротк услышал шаги и, полуобернувшись, увидел Сетоса. Гладко выбритая голова прокурора была смазана маслами. Одеяние из белого полотна, заложенное складками, дополняли обрамленные золотом сандалии в форме пальмовых листьев. Свет, падавший на ожерелье на его шее, заставлял переливаться зелеными и фиолетовыми огнями изумруды и аметисты. Прикрывая спину, с плеча его ниспадала накидка из леопардовой шкуры, отличающая верховного жреца. При каждом движении качалась и блестела серебряная серьга, вдетая в мочку уха.
Главный палач выполнил полагающийся ритуал приветствия. Сетос поклонился и отвечал сильным и глубоким грудным голосом:
– Я прибыл в Дом Тьмы проследить за исполнением приговора фараона, любимца Амона‑Ра, ока Гора, владыки Обеих Земель, благословленного Осирисом.
Он повернулся к Амеротку с сочувственной улыбкой. Главный судья плотно сжал губы. Они хорошо поняли друг друга. Обоим не доставляли удовольствия подобные зрелища.
– Привести приговор в исполнение в присутствии свидетелей! – объявил Сетос.
Палач поднял топор и легко ударил им по плечам осужденного.
– Хочешь что‑либо сказать?
– Да, – поспешно откликнулся приговоренный, поднимаясь с колен.
Только теперь Амеротк заметил, что осужденный был скован по рукам и ногам. С трудом ступая, он двинулся вперед, за ним неотступно следовали палачи в масках. Насторожились и стражники в своих углах.
– Я не хотел ничего плохого, – криво усмехнулся приговоренный и с поклоном обратился к Амеротку. – Господин судья, вершащий праведный суд, – он впился взглядом в Амеротка, – вы проверили показания?
– Все сведенья, что были представлены суду, проверены, – ответил Амеротк. – Ты старался представить дело так, как будто ты отправился в свой полк в пустыне к северу от Фив. По твоим словам, тебе хотелось воспользоваться прохладой ночи. Твой возничий под присягой подтвердил твои объяснения. – Амеротк умолк, потирая выгравированные на перстнях знаки Маат. – Однако, – продолжал он, – тот, кто проник в твой дом глухой ночью, хорошо знал, куда идти, даже без света. Твои соседи показали, что дом был погружен во тьму. Только ты мог так хорошо знать дорогу. И более того. Устроить такой пожар мог только тот, кто знал о хранившемся в подвалах масле и запасах тростника в кладовой.
– Твой возничий солгал, – заметил Сетос. – И теперь он в тюрьме в Красных землях. Он останется там до конца дней, предаваясь размышлениям о своей лжи, хотя следует отдать должное его преданности.
– Ты виновен, – изрек Амеротк. – Неужели ты осмелишься солгать богам? Душа твоя скоро окажется на чаше весов, а на другую чашу ляжет перо истины богини Маат.
– Да, я убил жену, – с тяжелым вздохом признался приговоренный. – Но я любил ее, любил больше жизни. А вы знаете, господа, что значит смотреть в глаза женщине, слышать ее признания в любви, а в глубине души знать о ее лжи.
– Приговор должен свершиться, – глухо пророкотал палач.
– Тогда дайте мне чашу, – повернулся к нему приговоренный.
Палач взял глубокую чашу из зеленого камня с золотым ободком и передал ему.
– Что мне следует делать?
– Ничего, – тихо ответил палач, – выпей, и все. – А что потом? – нервно спросил осужденный.
– Когда выпьешь все вино, ходи, пока не почувствуешь слабость в ногах, затем ложись на постель.
Не отрывая взгляд от Амеротка, осужденный принял чашу с бесстрастным лицом. Словно провозглашая тост, он молча поднял ее и залпом выпил отравленное вино.
Амеротк старался прогнать знакомый холодок. Всегда происходит одно и то же. Чаще всего приговоренные выпивали яд, цепенея от холода надвигающейся тьмы. Амеротк мысленно молил богов, чтобы палач выполнил свои обязанности как следует, и порция яда в вине оказалась достаточной, чтобы исключить продолжения агонии. Уставясь в пол, Амеротк думал о своем. Ему приходилось слышать о том, что приговоренным, таким как этот офицер, отрешенным от суетности жизни, открывались скрытые истины. Неужели этот человек что‑то уловил во взгляде Амеротка? Могло ли так случиться, что в глазах судьи, при говорившего его к смерти, он увидел отражение душевной муки, которую вызывали подозрения, что его красавица жена любила когда‑то и, возможно, продолжает любить другого? И как Амеротку в этот же день предстояло судить этого вероятного любовника Мелото, начальника охраны, обвиняемого в недобросовестной заботе о своем любимом фараоне? Сетос откашлялся, чем вывел Амеротка из задумчивости. Глаза и Уши Фараона тоже чувствовал напряжение и переступал с ноги на ногу, чтобы немного его ослабить. Приговоренный ходил взад и вперед по своему каземату, позвякивая цепями.
Казалось, трещотка какого‑то неведомого жреца сопровождает его во тьму.
– Я слабею! – задыхаясь, воскликнул приговоренный и лег на постель. – Ноги меня не слушаются!
Палач снял с него сандалии и сжал пальцы ног, затем то же самое повторил с ногами и бедрами.
– Они холодные, и я их не чувствую, – зашептал осужденный. – Смерть, как вода, наполняет мое тело. Позаботьтесь о моих долгах.
– Все будет сделано, – ответил Амеротк.
В числе прочих на суд возлагалась обязанность конфисковывать все ценности и собственность этого человека и удовлетворять сначала все претензии, а затем передать оставшееся конфискованное имущество в Дом Серебра – сокровищницу фараона.
Тело человека на постели выгнул ось и застыло.
Палач приложил руку к его шее.
– Жизнь покинула его, – объявил он. Амеротк вздохнул.
– Правосудие фараона свершилось, – заключил Сетос.
Он поклонился и в сопровождении Амеротка покинул обитель смерти и по длинному коридору направился к ожидавшим их Асуралу и Пренхо. Только в маленьком переднем дворе, когда они поднялись из подземелья наверх, Сетос сжал запястьe Амеротка и поинтересовался:
– А как поживает госпожа Норфрет?
– Хорошо.
– Волосы ее черны, черные как ночь, – процитировал Сетос слова стихотворения, – и виноградин черней застежки в ее волосах.
– Она красива, как всегда. – Амеротк рассмеялся, надеясь, что сможет скрыть от проницательного взгляда своего друга и коллеги затаенную боль.
– Ты и она были дружны с Менелото?
– Как всегда, господин Сетос, вы резко переходите к делу. Да, Менелото бывал в свое время моим гостем. Сегодня мне предстоит его судить.
– Ты читал показания, что я тебе прислал? Обмахиваясь маленьким веером, Сетос пристально вглядывался в него. У Амеротка возникла мысль, что Сетосу, возможно, что‑то известно. Неужели от Глаз и Ушей Фараона не могут укрыться ни секреты спален, ни сердечные тайны?
Сетос бросил взгляд через плечо на Асурала с Пренхо и увлек Амеротка поближе к маленькому фонтану, чтобы шум падающей воды заглушал их разговор.
– Им можно доверять! – заметил Амеротк.
– Уверен, что это так. У тебя нет сомнений по поводу привлечения Менелото к суду? Я хочу сказать, что ему следовало быть более ответственным!
– Сегодня днем мы тщательно рассмотрим факты, заслушаем показания свидетелей и затем, господин Сетос, я вынесу решение.
Главный обвинитель рассмеялся.
– Принимаю выговор, – проговорил он, сложив почтительно руки и притворно кланяясь. – Передавай от меня поклон госпоже Норфрет.
Сетос ушел, напевая себе под нос гимн Амону. Амеротку подумалось, насколько хитер был этот человек, сущий лис. Сетос был близким другом фараона. Главный жрец Амона‑Ра, бывший капеллан царицы‑матери. Возможно, Сетос желал кары для человека, халатность которого, как он считал, повлекла за собой смерть его друга? Глава Дома Тайн, Сетос использовал все свое умение, чтобы выстроить обвинительное заявление против Менелото. Взгляд Амеротка привлекла игра водяных струй. «Но была ли это затея Сетоса?» – Думал он. До него доходили слухи, что прокурор не стремился возбуждать дело, но кто‑то во дворце настоял на этом.
– Все прошло хорошо? – осведомились подошедшие Асурал и Пренхо.
– Смерть никогда не бывает хороша, – ответил назидательно Амеротк. – Но приговор приведен в исполнение, и душа его уже в преддверии суда. Да представит всевидящее око Гора всю правду, когда душа его будет положена на весы.
– А что теперь? – спросил Асурал.
Амеротк шутливо ткнул его пальцем в живот.
– Суд соберется не раньше, чем через два часа. А вы, глава стражников, проголодались и жажда вас мучит. А еще, – он похлопал Асурала по голове, где начинали пробиваться новые волоски, – тебе было бы неплохо наведаться к брадобрею. Ни у кого другого волосы не растут так быстро.
– Это все из‑за жары, – буркнул Асурал. – Но ты прав: приятно посидеть с другом за кружкой пива в тени сикомора.
Начальник полиции покосился на Пренхо.
– И поглазеть на проходящих девушек, – пошутил Амеротк. – Пренхо, проследи, чтобы к заседанию суда были подготовлены все материалы.
Писец кивнул.
– А сейчас давайте расстанемся ненадолго. Проводив их взглядом, Амеротк задумался, глядя в небесную синеву. Ему хотелось составить им компанию. Может быть, ему стоит прогуляться по базару, отвлечься, погрузившись в его обычную повседневную суету? Нет, отдыхать нельзя. Ему казалось, что он весь в грязи, от которой хотелось скорее очиститься. Он развернул нагрудное украшение лицевой стороной вверх. Где‑то в глубине храма протрубили в раковину – призыв к молитве. Амеротк опустил глаза на мастерски выполненную резную подвеску, изображающую богиню Маат, и в очередной раз залюбовался безукоризненной четкостью, с которой были переданы локоны, миндалевидные глаза, молитвенно сложенные изящные руки и точеная фигурка, облаченная в легкие одежды. Из груди его вырвался вздох. Всякий раз, когда он смотрел на изображение богини, ему вспоминалась жена, и это вызывало у него стеснение и тревогу.
Взгляд Амеротка упал на причудливую картину на стене высоко над двором, где был изображен карлик со злобным лицом – бог Бэс, который должен был отпугивать скорпионов и змей. Амеротк коснулся своих губ в знак благодарности.
– Благодарю за напоминание! – тихо произнес он.
Амеротку всегда хотелось выйти днем из суда и понаблюдать, как коротает время в ожидании хозяина перед храмом истины его слуга, карлик Шуфой. Амеротк обрадовался возможности занять себя. Он пересек безлюдный двор и по украшенному орнаментом маленькому мостику перешел через отводной канал, который был отрыт, чтобы обеспечивать нильской водой территорию храма. Далее путь его лежал вдоль стены в тени акаций и сикомор. Через боковой вход он попал на разбитую повозками дорогу. Вокруг сильно пахло кухней и под гнившими овощами. Эта дорога вывела его на простор площади перед огромными, взметнувшимися в небо пилонами‑воротами храма Маат. Площадь заполнял самый разный люд: были там странники из далеких южных краев, от первого порога, а также ливийцы, жители пустынь – бедуины, крестьяне, наемники из гарнизонов и горожане разных сословий. Часть народа приехала на базар, а остальной поток тек сквозь большие каменные ворота в храм принести жертву.
Двигаясь в толпе к краю площади, Амеротк надеялся остаться неузнанным. Пальмы и акации давали благодатную тень, спасая от жара полуденного солнца. За свои доходные места на площади брадобреи, разносчики, продавцы фруктов и «сладкого мяса» платили внушительные суммы Дому Серебра храма Маат.
– Где еда, там и Шуфоя надо искать, – сказал себе Амеротк.
И он не ошибся. Чуть в стороне от основного людского потока в тени акации удобно расположился карлик Шуфой. Зонтик был воткнут в землю как раз за его спиной. Шуфой не терял времени даром. На маленьком коврике перед ним высилась гора амулетов из бирюзы.
– Подходите и покупайте! – размеренным басом зазывал карлик. – О, вы, пришедшие в святое место, те, кто, держит путь в храм принести жертву богине истины! За несколько дебенов меди вы получите амулет. Его благословил мой святейший хозяин, достойнейший господин Амеротк, главный судья Зала Двух Истин!
Амеротк не стал приближаться. Когда Шуфой повернулся, стало видно его обезображенное лицо, на котором от носа остался жуткий обрубок. Он был одним из носорогов, так называли преступников, которым по решению суда отрубали носы. Они жили своей отдельной общиной в маленьком селении к югу от Фив. В случае с Шуфоем произошла судебная ошибка. Его апелляционную жалобу рассматривал Амеротк и поддержал ее. Был издан указ о помиловании, но следовало также восстановить справедливость. Шуфой, бывший рабочий‑кожевенник из Менонии, стал слугой Амеротка, его пажом, обязанностью которого было носить зонт, а еще он опекал Амеротка, хотелось тому этого или нет.
Амеротк с улыбкой отвернулся. Теперь он знал источник новоявленного богатства Шуфоя. Занятие это было достаточно безобидным, однако Амеротка заинтересовало, откуда Шуфой брал амулеты.
Амеротк присоединился к потоку паломников, текущему к храму через пилоны‑ворота. На каждом из двух мощных столбов находились огромные рисованные изображения богини Маат.
– Да будет свято имя твое! – прошептал Амеротк.
Слева Маат была изображена в полотняных одеждах, заложенных складками. Она стояла скрестив руки, слегка отклоняясь назад. От ее головы отходили два больших страусовых пера, символизирующих истину и честность. Справа был запечатлен сюжет из Книги мертвых: боги Тор и Гор взвешивали души умерших. На одной чаше весов лежало человеческое сердце, а на другой – справедливость и истина. Маат следила затем, какая чаша окажется тяжелее. Если перетягивала истина, умерший отправлялся в божественные чертоги, где его ждали наслаждения. Но если оказывалась тяжелее чаша с душой, «пожиратели» только того и ждали, чтобы разорвать ее в клочья.
Храм Маат был любимым местом паломничества не только для жителей Фив, посетить его стремился народ из других краев. В многоголосном шуме смешивались языки и наречия. Здесь сходились пути людей разных слоев и званий: в одном потоке можно было видеть в сопровождении мужей знатных дам в украшенных париках и расшитых юбках в складку, купцов и лиц высокого ранга в белых одеждах и сандалиях с золотыми застежками, а рядом с ними шли крестьяне, приезжие из дельты Нила, ремесленники, рабочие. Аромат мирры и благовоний, масел, которыми умащали свои тела богатые, соединялся с запахом жира, пропитывавшим скромную одежду ремесленников, сюда же примешивался стойкий густой дух земли, который принесли с собой крестьяне‑земледельцы. Небольшую прохладу давали зонты, веера и пропитанные ароматическими составами опахала. Амеротк двигался в толпе паломников, не поднимая головы. Ему не хотелось, чтобы его узнали, особенно писцы из состава его суда.
Он прошел по Дромосу – дороге пилигримов, ведущей к главному входу. По обеим ее сторонам выстроились сфинксы: каменные изваяния с телами львов и человеческими головами либо головами быков или баранов. Амеротк прошел в ворота, где тесно сидели писцы. Растянутые на коленях полы одежды служили им столами. Каждый из них держал наготове перо и куски папируса. Их занятием было записывать прошения со слов бедняков, которые те могли затем подать жрецам в храме.
Храм в то же время являлся не только местом поклонения. В стороне от основного колонного зала заседали суды низшей инстанции. Они состояли из меньшего числа судей и писцов, и там рассматривались дела о мелких правонарушениях. За пределами одного из таких судов разгорелась жаркая ссора между двумя соседками. Одна обвиняла другую в коварстве. По ее словам, когда она купалась в Ниле, соседка подсунула в ее одежду восковую фигурку крокодила, чтобы этим приманить из тростниковых зарослей настоящих чудовищ, которые бы растерзали ее. Другая же, громогласная и пышнотелая торговка рыбой, во всеуслышание отвергала обвинение и утверждала, призывая в свидетели богиню истины, что она не имеет понятия, как вылепить из воска крокодила. Да и крокодилов, как она считала, потребовал ось бы не меньше армии, чтобы извести такую злобную женщину, как ее соседка. А рядом с ними писец записывал жалобу медника, который громко высказывал свою обиду на лекаря, которому он заплатил хорошими бронзовыми кольцами за то, чтобы тот избавил от зубной боли дочь. По указанию лекаря, он приложил кости сваренной им мыши в кожаном мешочке к щеке девочки. Но боль так и не утихла, и ребенок, беспокойно ворочаясь на постели, поранил щеку острыми костями.
Амеротку доставляло удовольствие следить за разбирательством подобных дел. Он всегда с интересом слушал, как оцениваются показания и выносятся решения, если дела были совсем мелкие. Главное, что осуществлялось правосудие Маат. Он взглянул на свои руки. Может быть, то были отблески света, падавшего на цветные колонны, но пальцы его казались красными. Ему вспомнилась казнь, свидетелем которой он был утром. Амеротк заторопился через гипостиль большой зал с множеством колонн, облицованных золотом, опоры которых, имевшие форму цветка лотоса, были раскрашены яркими красками. Амеротк неизменно восторгался необыкновенной красотой этого зала. Роспись потолка напоминала усеянное звездами небо, а рисунок пола создавал впечатление, что под ногами вода. Воспользовавшись боковым выходом, Амеротк оказался на пути к школе при храме Им, или Дому Жизни, где получали знания лекари, астрологи, архивариусы и писцы. Наконец он достиг священного пруда, что находился перед небольшим по размеру Красным храмом богини истины. Его посещали исключительно главные судьи и жрецы храма Маат. Над входом, ведущим к пруду, был изображен Ра, который плыл по небув своей золотой ладье.
Амеротк остановился, ожидая, когда к нему подойдет один из жрецов низшего ранга.
– Господин Амеротк?
– Я желаю очищения.
– Вы согрешили? – последовал положенный вопрос.
– Все люди грешны, – ответил Амеротк в соответствии с установленным ритуалом. – Но я хочу погрузиться в воды истины – очистить рот и облегчить душу.
– Богиня ждет! – Жрец указал на священный пруд, очищенный ибисами, которые пили из него воду.
Амеротк снял мантию, кольца, золотую подвеску и вместе с набедренной повязкой передал служителю, который положил все это на базальтовую скамью. Амеротк спустился по ступеням. Играла и искрилась вода, поступавшая из родника в бассейн, отделанный зеленой плиткой. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза. Его ноздри ловили ароматы кухонь и столовых, а также еле ощутимый запах крови, тянувшийся с боен, что располагались за храмом. Он задержал дыхание, а когда вздохнул снова, воздух был уже чистым. Амеротк протянул руку, и жрец вытряхнул ему на ладонь из золотой – чаши несколько крупинок натриевой соли. Амеротк смочил их водой, растер между ладонями и умылся. И только после этого медленно поплыл, и вода священного пруда омывала все его тело. Амеротк открыл глаза, наслаждаясь прохладой, которая принесла очищение душе, просветлила разум и восстановила чувство гармонии. Это было ему особенно необходимо, так как его ждало разбирательство в одинаковой степени сложное и опасное. С ловкостью рыбы Амеротк поплыл к ступеням. Выйдя из воды и слегка встряхнувшись, он вытерся большими полосами полотна, которые подал ему жрец. Одевшись, Амеротк мелкими глотками выпил из маленькой чаши вино, смешанное с миррой, и затем вошел в Красный храм Маат.
В зале царил полумрак. Свет лился только из алебастровых ваз, расставленных на полках вдоль стен. К вошедшему Амеротку шаркающей походкой приблизился старый жрец, в руках он нес ладью с благовониями. Над сосудом курился густой ароматный дым. Держа ладью перед Амеротком, жрец стал отступать. Амеротк медленно следовал за ним. Перед наосом, священным ларцом, жрец остановился. Он опустил на пол курильницу и открыл дверцы. Амеротк взглянул на скульптуру и распростерся на полу перед ней, затем поднял голову. Одеждой богини была затканная золотом материя. Взгляд Амеротка остановился на ее лице, и у него перехватило дыхание: эти черные блестящие волосы, красивое удлиненное лицо, пухлые губы, подведенные сурьмойминдалевидные глаза. Казалось, еще миг, и богинязаговорит. Но не богиня Маат виделась ему, а жена Норфрет прекрасная, сдержанная, невозмутимая. Амеротк склонился в низком поклоне, прежде чем сесть на пятки, как полагалось.
– Амеротк, следуешь ли ты истине? – задал жрец первый из череды установленных вопросов.
– Я принял присягу. Я служил правосудию и истине.
– Какому правосудию?
– Правосудию божественного фараона.
– Многих лет ему, здоровья и процветания.
Голос жреца дрогнул, в нем Амеротк явственно почувствовал неуверенность. А кто, в самом деле, теперь правитель‑фараон? Этот ребенок, Тутмос III, или Хатусу, супруга скончавшегося владыки? Либо реальная власть находилась в руках Рахимера, визиря. И главного советника?
– Если ты следуешь истине, зачем совершать омовение в освященном ибисами пруду? – Тон жреца утратил прежнюю официальность.
– Я был свидетелем смерти, – ответил Амеротк.
У меня тяжело на душе, и мой разум угнетен.
– Тебе тяжело из‑за того, что ты сделал, или тебя гнетет предстоящее? – последовал хитрый вопрос.
Амеротк ответил почтительным поклоном. Старец со вздохом поднялся и закрыл дверцы наоса. Не поворачиваясь спиной к ларцу, Амеротк терпеливо ждал, пока старый жрец подметал перьями пол, устраняя, как того требовали правила обряда, следы посещения Амеротка. Уже снаружи жрец соединил ладони и поклонился.
– Ты просил богиню послать тебе мудрость? – спросил он.
Главный судья молча прошел несколько шагов. Ему не хотелось, чтобы их разговор услышали другие жрецы, которых немало собралось у священного пруда. Старик следовал за ним, громко шлепая сандалиями. Они остановились в тени тамариска.
– Мы слышали, что сегодня должно произойти в Зале Двух Истин, – нарушил молчание жрец. – Ты мне не доверяешь, Амеротк?
– Тия! – Амеротк почтительно коснулся губами его лба. – Ты святой отец. Ты постоянно преклоняешь колени перед богиней в священном ларце в Красном храме. Но ты все такой же неугомонный, как одна из тех маленьких мушек, что вьются над водой.
– Или как рыбка, что за этой мушкой охотится, в тон ему пошутил старик. Слезящиеся глаза пристально смотрели на молодого судью. – Ты вырос во дворце, Амеротк. Был бравым солдатом. У тебя репутация грозного судьи. Твоя жена красавица, иу тебя двое сыновей. – Он коснулся рукой Амеротка. – Душа твоя не знает покоя, правда? Ты веришь в богов, Амеротк? Правда ли то, о чем болтают на базарах, о чем шепчутся в храме?
Амеротк отвел взгляд.
– Я верю в божественного фараона, – медленно ответил он. – Он – воплощение бога Амона– Ра, а Маат – дочь его. Она богиня истины и справедливости.
– Ответ, достойный того, кто постигал науку в стенах Дома Жизни, – заметил Тия. – Но живешь ли ты среди правды, Амеротк? Или тебя по– прежнему преследуют подозрения, что жена не любит тебя? Что когда‑то она делила ложе с красавцем начальником охраны, которого тебе сегодня предстоит судить? – Он придвинулся ближе, смахивая выступившую на верхней губе капельку пота. Грядет время непогоды, – тихо продолжал старый жрец. – В Фивах власть любимца Ра еще крепка. Но божественный фараон мертв. И скоро оставленный им след занесет песком времени. Слышится звон мечей! Близится грозный час, Амеротк! Будь осмотрительным, выбирая свой путь!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Под звуки рога Амеротк занял судейское кресло, инкрустированное лазуритом. По краю кожаной спинки шла золотая отделка, а ножки имели форму сидящих львов. Перед ним лежали своды законов фараона. Справа писцы поставили маленький священный ларец богини Маат. Звуки рога смолкли. Заседание суда должно было вот– вот начаться.
Амеротк бросил взгляд в сторону Сетоса, сидевшего в черном кожаном кресле. Глаза и Уши Фараона напоминал ему насторожившуюся, готовую к броску змею. От усталости писцов не осталось следа. Они сидели, скрестив ноги, перед аккуратно разложенными листами папируса, держа наготове перья и чернила. Пренхо поймал его взгляд, но Амеротк оставил без ответа едва заметную улыбку родственника. Оставаясь внешне безучастным, он внушал себе, что ни знаком, ни словом не должен показать растущее напряжение, связанное с делом, которое ему предстояло рассмотреть. На заднем плане Асурал и его люди размещали свидетелей. Снова затрубил рог, и конвоиры из состава охраны фараона, полка Гора, ввели в Зал Двух Истин Менелото, бывшего офицера из их рядов.
Он был высок ростом и строен телом. Несколько надменное выражение придавал лицу нос с легкой горбинкой. Смотрел он прямо перед собой, и казался невозмутимым, и только время от времени облизывал нижнюю губу, выдавая тем свое волнение. Он остановился рядом с Сетом, поклонился и сел на корточки, положив руки на колени. Взгляды Менелото и Амеротка встретились. Судья пытался уловить в отмеченном шрамами лице солдата оттенок язвительной насмешки.
– Господин судья.
Обращение Сетоса прозвучало так резко, что Амеротк едва не вздрогнул, и чтобы скрыть тревогу, стал перебирать кольца на пальцах.
– Я готов вас слушать, – ответил Амеротк.
– Господин судья, – продолжал Сетос, полуобернувшись к Менелото. – На ваше рассмотрение выносится дело, возбужденное царствующим домом в связи с кончиной нашего любимого фараона, его величества Тутмоса II, драгоценного сына Амона‑Ра, воплощения Гора, владыки Обеих Земель, который совершил путешествие к далекому горизонту и сейчас пребывает в раю со своим отцом.
Амеротк и писцы склонили головы и в память о фараоне прочли короткую молитву.
– Жизнь нам дает Амон‑Ра! – снова заговорил Сетос. – И когда он призывает к себе сына своего, на это есть его божественная воля. Мы все в руках богов. Мы знаем также, что и они в наших руках.
Амеротк прищурился. Он оценил хитрость, заложенную в словах Сетоса. Какой хитрый лис! Любая защита могла бы представить дело так, что внезапная смерть Тутмоса II стала проявлением божественной воли. Теперь же главный прокурор фараона искусно менял акценты.
– На всех нас возложены обязанности по отношению к любимому сыну Амона– Ра. Вы ознакомились с материалами дела?
Амеротк кивнул.
– Начальник охраны Менелото должен бьш отвечать за безопасность фараона и сохранность его корабля «Слава Ра». В месяц Атор, сезона водяных растений, фараон, любимец…
– Благодарю, одно замечание, – прервал его тираду Амеротк. – Нам хорошо известно о божественности особы почившего фараона. Вследствие этого во время судебного заседания наш бог будет упоминаться как «фараон». Это ускорит разбирательство и позволит сэкономить много времени. Мы собрались здесь не для разговоров о теологии. – Амеротк возвысил голос. – Но ради того, чтобы установить истину. Кончина Тутмоса II стала тяжелейшим ударом для царства в обеих его частях. Горестный плач разносится эхом от дельты Нила до черных земель, лежащих за Первым порогом.
– И наши враги возрадовались, – перебил Сетос.
Писцы тут же откликнулись глухим рокотом.
Сетос склонил голову. Даже ему, верховному жрецу Амона‑Ра, другу фараона, Глазам и Ушам правителя, не полагалось прерывать главного судью. Амеротк прикоснулся к подвеске на груди и поднял правую руку, призывая к тишине.
– Мы собрались здесь, чтобы установить истину, – ровным тоном заявил он. – Вопросами охраны границ занимается Военный Дом. Продолжайте, пожалуйста.
Сетос, потирая руки, смотрел в потолок, расписанный под звездное небо..
– В таком случае, факты следующие. Корабль фараона «Слава Ра» подошла к причалу Фив. Божественный фараон сошел с трона. Он вышел из под навеса и пересел в паланкин, в котором его доставили в город. Многие из тех, кому посчастливилось видеть его лицо, заметили, что фараон был нездоров, сильно утомлен и изнурен бременем государственных забот. В действительности, когда его божественная нога ступила на пол «Славы Ра», змея укусила его. К тому времени, когда фараон прибыл в храм Амона‑Ра, яд уже успел распространиться по его телу. Там он упал и скончался.
– А где еще приставал корабль до того, как приплыл в Фивы? – задал вопрос Амеротк.
– Когда божественный фараон посещал пирамиду в Саккаре. В остальных случаях она вставалана якорь посреди реки.
Амеротк сосредоточил все внимание на Менелото.
– Вы были начальником охраны божественного фараона?
– Конечно.
– И на вас лежала ответственность за безопасность «Славы Ра»?
– Разумеется.
Амеротк оставил без внимания оттенок заносчивости в ответах офицера.
– Вы проверяли навес с троном, чтобы там не оказалось ядовитых гадов или скорпионов?
– Да, я следил, чтобы там не оказалось ни гадов двуногих, ни ползучих! – прозвучал сердитый ответ бывшего начальника охраны.
Один из писцов не сдержал смешок. Амеротк сверкнул на него глазами.
– Начальник стражи Менелото, вы сознаете серьезность выдвинутых против вас обвинений?
– Да, господин, – обращение Менелото выговорил с заметной неохотой. – Я хорошо сознаю, насколько опасно противостоять хорошо вооруженному, атакующему противнику. Я ни в чем не виновен. «Слава Ра» осматривалась от носа до кормы в Саккаре и после каждой остановки. Никакой змеи найдено не было.
– В таком случае, господин судья, – вмешался Сетос, – попрошу начальника охраны рассказать нам, что обнаружилось после кончины нашего обожаемого фараона.
– Рассказывайте сами! – отрезал Менелото.
Вам, кажется, известно все на свете!
– Судья, – обратился Сетос к Амеротку, – я вызываю нашего первого свидетеля.
Заседание продолжалось. Вызывались свидетели с обеих сторон. Свидетели со стороны Менелото под присягой заявили, что он добросовестно выполнял свои обязанности и самым тщательным образом осматривал корабль, чтобы исключить любую опасность для жизни фараона. Сетос с невозмутимым спокойствием представлял своих свидетелей, утверждавших обратное. Все клялись говорить правду, держа руку на священном ларце Маат.
Чем дольше слушал Амеротк свидетельские показания, тем больше сомнений у него появлялось. Во всем деле что‑то было не так. Он был полностью уверен, что Менелото относился к своим обязанностям со всей ответственностью. Однако люди из охраны фараона, обыскивая впоследствии корабль, нашли под помостом, на котором стоялтрон, свернувшуюся кольцом песчаную эфу. Змею убили и мумифицированной представили суду в качестве доказательства. Мертвая, она выглядела такой жалкой и безобидной, и все же ее яд убил божественного фараона, и волны от этого события пошли на север в Дельту, а также через Красные земли на запад и восток Египта.
– Судья? – Амеротка вывел из задумчивости голос Сетоса, который смотрел на него как‑то странно. – В чем дело, господин судья? Вас что‑то смущает в свидетельских показаниях?
Амеротк позволил себе улыбнуться в кулак. Он бросил взгляд во двор, где постепенно угасал день и появился предвестник вечера – легкий ветерок.
– Да, господин Сетос, вы правы, у меня на самом деле появились сомнения, – медленно ответил он.
Впервые Амеротк уловил перемену в выражении лица Менелото. Был ли это проблеск надежды? А может быть, удивление? Неужели Менелото считал, что Амеротк использует свой картуш, священную печать суда, чтобы утвердить все обвинения?
– Меня многое смущает, – продолжал Амеротк. Позвольте пояснить, что именно. – Он поднял левую руку. – Свидетели со стороны начальника охраны Менелото показали под присягой, что он очень ответственный и опытный в своем деле человек и что корабль фараона перед отправлением из Саккары был подвергнут тщательному досмотру, в результате которого ничего лишнего найдено не было. С другой стороны, – Амеротк поднял правую руку, господин Сетос представил свидетелей, которые заявили, что после кончины нашего божественного фараона в присутствии начальника охраны был произведен осмотр корабля. Найденная при этом змея была убита. Убеждены ли вы, господин Сетос, верите ли в душе своей, что эта змея стала причиной смерти фараона?
Сетос слушал с холодным вниманием.
– И почему она укусила именно фараона, а не кого‑либо другого?
– Господин судья, – начал Сетос, – ограждение навеса, где стоял трон, изготовлено из дорогой материи, плотно натянутой между столбами. Спереди и с боков проемы оставались открытыми, чтобы божественный фараон мог смотреть вокруг.
– И что же дальше?
– Трон и подставка для ног стояли на возвышении, и в пространстве под ним, как видно, притаилась змея. Когда корабль причалил, и фараон стоял рядом с возвышением, готовясь сесть в паланкин, потревоженная змея укусила его и уползла во тьму своего убежища, где и была впоследствии найдена.
– Но почему фараон не умер сразу же после укуса?
– Ваша честь, мой следующий свидетель прояснит этот вопрос, – с вежливым поклоном ответил Сетос. – Это придворный лекарь Пий.
– Я знаю его, – кивнул Амеротк. – Личный лекарь фараона, его жены и других. Он знаток своего дела, – добавил судья с улыбкой.
В сопровождении служителей Пий направился к судье. Амеротку был знаком этот маленький, известный своей зловредностью лекарь, безмерно любивший сплетни. Пий питал болезненную страсть к драгоценностям и обожал выставлять напоказ свое состояние, увешивая себя без всякой меры кольцами и ожерельями, переливавшимися всеми возможными цветами. Амеротк считал такую роскошь расточительной и удивлялся про себя, как лекарю удавалось носить на себе такую тяжесть. Лекарь поклонился, невнятной скороговоркой произнес слова присяги, держа руку на священном ларце, а затем неспешно устроился на подушках справа от Амеротка.
– Уважаемый, вы знаете, зачем вас пригласили в суд?
– Божественный фараон бьт доверен моим заботам. – Хриплый и гортанный голос выдавал его происхождение. Несмотря на богатство и образованность, Пий испытывал неловкость, что происходил из провинции. Сверкнув глазами, лекарь обвел взглядом зал, закатывая рукава своей одежды, словно предлагал желающим рискнуть посмеяться над ним.
– В вечер смерти фараона вас приглашали в храм Амона‑Ра? – осведомился Амеротк.
– Да, я прибыл туда после заката, как предписывает ритуал.
– И вы начали готовить божественного фараона к путешествию к далекому горизонту?
– Да, я также искал причину его смерти.
– Почему? – прервал его Амеротк.
Пий в удивлении округлил глаза.
– Фараон упал без чувств. У него был божественный недуг, эпилепсия, – объяснил Пий без особой твердости в голосе. – Я подумал, что с ним мог произойти обморок, похожий на глубокий сон, который может вызывать эта болезнь.
– Но случай был не тот? – уточнил Амеротк. Пий покачал головой.
– Душа фараона отправилась в далекий путь.
Пульс не прощупывался ни на шее, ни на руках. Меня поразила внезапность смерти, – добавил Пий. – Я снял сандалии с ног фараона и над пяткой заметил след укуса змеи: темное пятно с фиолетовым оттенком, поскольку ядовитые зубы вошли в тело очень глубоко.
– На какой ноге? – спросил Амеротк.
– На левой.
Амеротк облокотился на подлокотник кресла и задал следующий вопрос:
– И такой укус неизбежно вызывает смерть?
– Несомненно. Эфа – самая ядовитая из змей, и помочь здесь нечем.
– Теперь объясните, почему фараон ничего не сказал об укусе змеи.
– Аа! – Пий качнулся всем телом вперед‑назад. В другой ситуации, находись он перед школярами в Доме Жизни, а не перед главным судьей, он бы непременно назидательно погрозил пальцем. Ваша честь, надо иметь в виду, что великий фараон готовился вернуться в столицу. Это был боец, воин, одержавший победу над врагами. Если он и почувствовал недомогание, то постарался это скрыть.
– Согласен, – подтвердил Амеротк.
– Во‑вторых, – продолжал Пий, – укус сам по себе может быть и не очень болезненным. Я знаю случаи, когда укушенные змеей продолжали заниматься своими делами, не зная, что яд уже на путик их сердцу.
– И как долго продолжается этот путь?
Пий недоумевающе заморгал.
– Я принимаю первое объяснение, – пояснил Амеротк. – Но действие яда должно было про явиться значительно раньше, разве не так?
– Здесь есть свои особенности, – замялся Пий. – Какие?
– Яд действует на людей по‑разному, – начал свои объяснения Пий, вытирая вспотевшее лицо. – Это зависит от их сложения, состояния здоровья. Как вы помните, ваша честь, фараон во время пути к храму сидел без движения, а яд действует быстрее, если человек двигается.
Амеротку вспомнился казненный утром этого дня офицер. Судья жестом показал свое согласие с аргументом лекаря.
– А вы уверены, что это был именно змеиный укус? – продолжал допытываться Амеротк.
Пий вызвал других свидетелей, которые готовили тело фараона к погребению, и тех, кто сопровождал его на другой берег Нила в Город мертвых. Все они были преданные, заслуживающие доверия работники, которые под присягой подтвердили, что укус змеи был хорошо заметен.
– Имеющиеся факты указывают на то, – начал подводить итоги Амеротк, – что змея находилась на корабле фараона «Слава Ра». Можно утверждать, хотя я не обладаю глубокими знаниями о подобных змеях, что змея попала на судно во время путешествия по Нилу, возможно в Саккаре, где корабль причаливал к берегу, а не только стоял на якоре на реке. Признаю, представляется странным, что змею никто не видел, но такие змеи прячутся по темным углам и появляются, когда их потревожат. Именно так все и случилось в Фивах. Божественному фараону не повезло больше всех: он был укушен змеей. Скрыл свое недомогание, но, когда вошел в храм Амона‑Ра, силы оставили его, и там он упал и умер. – Амеротк сделал паузу и обратился к Менелото. – Есть ли у вас доказательства, которые могли бы опровергнуть эти факты?
Начальник охраны фараона поднял голову.
Амеротк заметил тень улыбки на его лице и понял, что Сетос угодил в ловушку. То же самое он наблюдал, когда они с женой играли в сенет. Она в продолжение игры сохраняла бесстрастное выражение лица, но перед завершающим победным ходом в глазах ее вспыхивал огонек и чуть напрягались губы. Амеротк запретил себе думать о жене и прогнал непрошеные мысли.
– Вы желаете оспорить мое заключение? – спросил он у Менелото, зная, каким будет ответ.
– Да, ваша честь.
Зал откликнулся на такое неожиданное заявление волнами шепота. Амеротк жестом прекратил шум.
– Я прошу вызвать жреца Лабда.
– А кто он такой? – вмешался со своим вопросом Сетос.
– Я прошу вызвать жреца Лабда, – невозмутимо повторил Менелото, следуя судебной процедуре.
– Вызовите этого свидетеля! – крикнул Амеротк через зал.
Толпа расступилась, и Асурал вывел вперед с Трудом ковыляющего старца. Время иссушило его тело и окрасило кожу в желтый цвет. Голова старика была выбрита без должной тщательности, и в толпе раздались редкие смешки. Асурал почтительно усадил старика на подушки и подмигнул Амертоку, который остался невозмутимым. Главному судье было видно, что старику неудобно и неловко. Каждое движение отражалось на его лице болезненной гримасой, и боль кривила беззубый рот. Он остановил взгляд на священном ларце Маат, на котором должен был присягать, и простер вперед костлявую руку.
– Не беспокойтесь, уважаемый, – остановил его Амеротк. – Я коснусь ларца, как ваш поверенный.
– Вы оказываете мне большую честь и проявля ете ко мне сочувствие. – Голос его прозвучал с неожиданной для немощного старца силой. Кроткиеслезящиеся глаза приглядывались к Амеротку.
– Клянусь, господин судья, когда рука ваша касается священного ларца Маат, это будет означать, что я говорю правду. Мне недолго осталось пребывать в оковах бренной плоти. Я готов отправитьсяк шатрам вечности.
– Как ваше имя? – спросил Амеротк.
– Я – Лабда, жрец богини змей Меретсегер.
Сетос вздрогнул от неожиданности. Теперь ему стало ясно, почему был вызван этот старый жрец. Меретсегер поклонялись рабочие в Городе мертвых.
– И зачем вас вызвали? – продолжал выспрашивать Амеротк.
– Как вам будет известно, господин судья, поклонение богине змей требует знания разных видов змей: населяющих берега Нила и тех, что обитают на холмах и в долинах окрестностей Фив.
– И что же дальше? – резко бросил Сетос. Старец даже не повернул голову в его сторону.
– Скажу прямо, ваша честь, укус эфы самый опасный. Верно, лекарь может сказать, что действие яда ускоряется скоростью движения жертвы; особенно это касается животных, что стали жертвами этой змеи. Укушенные, они отпрыгивают в страхе и бегут прочь, но далеко им уйти не удается. Чем больше их волнение, тем быстрее наступает смерть.
Амеротк хотел прервать старика, но продолжал молча случать.
– Если бы наш фараон, любимый Ра, был укушен змеей, когда сошел с корабля на Ниле, он никогда бы не достиг живым городских ворот. Слишком долог путь. Смерть настигла бы его задолго до того, как он вошел в храм отца своего, божественного Амона– Ра.
– Откуда тебе это знать? – спросил Сетос.
– Я говорю так, потому что это правда, – отвечал Лабда. – Зачем мне лгать? Я – старик, и я поклялся говорить правду. Мне известно все, что касается змей.
Амеротк окинул взглядом зал суда. Голос старика звучал громко, в нем чувствовалась сила. Даже писцы прекратили работу и смотрели на Лабду вовсе глаза. Но, если старец прав, если божественного фараона не кусала змея на борту «Славы Ра», тогда от чего же он умер?
– А паланкин, в котором Тутмос прибыл в город, осматривали? – спросил Амеротк.
– Я осмотрел его самым тщательным образом, ответил Сетос. – Змея не могла бы там укрыться. Ее бы обязательно заметили и подняли шум. И предваряя ваш следующий вопрос, господин Амеротк, могу то же сказать и о храме Амона‑Ра. Божественный фараон вышел из паланкина у подножия лестницы и поднялся по ступеням. Хатусу, супруга фараона, ожидала его там вместе со жрецами и жрицами. Никакой змеи никто поблизости не видел.
Амеротк терпеть не мог такое положение. Все смотрели на него и ждали, что он найдет какой‑либо хитроумный способ примирить две противоречащие друг другу правды.
– Ваша честь, – громко и резко заговорил Менелото, – Лабда сказал правду. Поэтому здесь и сейчас, перед лицом богини Маат я бросаю вызов тем, кто выдвинул эти обвинения, стараясь представить меня лжецом!
– Что вы предлагаете? – поинтересовался Сетос.
– В тюрьме находятся осужденные узники. Они были признаны виновными и по приговору суда ждут ужасной смерти: их повесят или им дадут яд. Пусть одного из них доставят к причалу, и пусть там его укусит змея в пятку. Затем пусть его вернут в город. Господин судья Амеротк, я признаю себя виновным и не буду оспаривать обвинение, но если же он умрет, я прошу вас, господин судья, снять с меня все обвинения. Я знаю, – Менелото перевел взгляд на Глаза и Уши Фараона, – что господин Сетос всего лишь выражает интересы тех, кто желает мне зла, но он должен принять мой вызов. Я взываю к Амону‑Ра, к божественной душе нашего фараона, чьей жизнью я дорожил больше, чем своей: пусть меня подвергнут такой проверке!
Амеротк закрыл лицо ладонями. Это служило знаком того, что судья обдумывает решение, которое будет оглашено. Следует ли ему принимать вызов Менелото? Он взывал к богам, так пусть боги решат его судьбу! С этой мыслью он убрал руки от лица.
– Господин Сетос, что вы скажете? – тихо осведомился он.
– Более того, – снова заговорил Лабда, – начальник охраны Менелото поторопился.
– В каком смысле? – спросил Амеротк.
– Мы, господин Амеротк, пока вели речь о времени и месте, – старик взмахнул рукой, исчерченной нитями вен. – Но я хочу спросить суд, доводилось ли кому‑либо видеть человека, укушенного гадюкой или коброй? Укус некоторых змей напоминает укус пчелы. Но эта змея, – он указал на чучело, – кусает совсем по‑другому. Это адские мучения.
Амеротк сидел с каменным лицом. Он уже подумал о том, когда защита Менелото затронет этот вопрос. Его знания о змеях не отличались глубиной, однако во времена службы в отряде боевых колесниц фараона ему пришлось видеть, как страшно билась лошадь, укушенная такой змеей.
– Продолжайте, – велел Амеротк.
– Да будет свидетельницей богиня Меретсегер, что я говорю правду. Господин Сетос сам знает, что судороги божественного фараона были бы ужасны, если бы его укусила такая змея.
– Но судороги у него были, – возразил Сетос, и за резкостью тона чувствовалось некоторое замешательство. – Хатусу, царственная супруга божественного фараона, говорит, что в храме Амона‑Ра он корчился в судорогах.
– Слишком поздно, – едва скрывая удивление, запротестовал старый жрец. – Судороги должны бьши начаться значительно раньше!
– Я обратился к богам, – прервал его Менелото. – Я просил их суда.
Амеротк повернулся к писцам. Никто из них не поднимал головы. Он взглянул во двор, где стало еще темнее. Ему требовалось время, чтобы все обдумать и тщательно изучить показания.
– Заседание суда переносится. Суд соберется завтра утром в указанное время, – объявил он. – Ясообщу о своем решении. Начальник Менелото, вы находитесь под домашним арестом?
Офицер кивнул. Казалось, он испытывал облегчение.
– В таком случае, вас сейчас сопроводят туда, а завтра утром доставят в суд. – Амеротк перевернул на груди изображение Маат, чтобы богиня не смотрела больше в зал суда. – Таково мое решение! – хлопнув в ладоши, объявил он.
Зал оживился. Старый жрец с трудом поднялся с подушек. Позволили себе заговорить писцы и свидетели. Амеротк остался на своем месте. Когда Менелото покинул зал, Сетос поднялся, подошел к судье и сел на подушки перед ним.
– Чем могу быть вам полезен, о Глаза и Уши Фараона? – язвительно осведомился Амеротк. – Вы же слышали мое решение? Суд откладывается!
Сетос указал на своды законов.
– Порядок судебного разбирательства не запрещает прокурору фараона поинтересоваться у судьи, какой приговор или наказание он назначит, если обвинение подтвердится.
– Уверен, вы не станете требовать смерти этого человека? Суд не позволит этого. Возможно, понижение в чине, штраф?
– Ссылка! – отрубил Сетос. – Ссылка в оазис в Красные земли к западу! – И объяснил в ответ на удивленный взгляд Амеротка. – У меня свои приказы. В дворцовых кругах жаждали его смерти. Мне удалось умерить их гнев.
– Посмотрим, что и как.
Амеротк встал и направился в маленький храм при Зале Двух Истин, хотя сознавал, что поступает невежливо по отношению к Сетосу. В храме он коснулся огромного рисованного анха – символа истины. На стене, где была дверь, художник изобразил фараона Тутмоса, когда он вершил суд над врагами Египта: булава в руках фараона вот‑вот должна была опуститься на голову пленного кушита. Художнику очень хорошо удалось передать черты фараона: худое заостренное лицо, с которого, казалось, никогда не сходило хмурое выражение. Амеротк поклонился. Посещает ли этот храм душа фараона? Наблюдал ли он за судебными заседаниями?
Амеротк закрыл дверь и повернул ключ в замысловатом замке. После этого он снял резную подвеску и другие знаки, соответствующие должности. Все это он сложил в шкатулку, инкрустированную перламутром, и после этого сел, как полагалось, перед статуей.
Было во всем этом деле что‑то странное, существовала какая‑то загадка. Сетоса он не винил. Фараоновы Глаза и Уши выглядел на суде очень неуверенно. Противоречие, несомненно, существовало. Если бы фараон был укушен змеей на борту «Славы Ра», у него начались бы судороги. Он никак не смог бы достичь живым храма Амона‑Ра. Тогда почему были выдвинутые такие обвинения против Менелото? Или ему отводилась роль «виновного»? или дело в чем‑то другом? И загадка значительно сложнее? Но если фараона не кусала змея на барке, что же тогда произошло на самом деле? Ему припомнились доходившие до него упорные слухи. Говорили о том, что гробница фараона была осквернена. На стенах недостроенной усыпальницы человеческой кровью были выведены всяческие проклятия. И еще эти раненые голуби, падавшие с неба. Была ли это случайность, простое совпадение? Но осквернение царской гробницы не объяснялось так просто. Фараон возвращается после победы в сражениях в дельте, и в это время в Городе мертвых какие‑то богохульники совершают самое ужасное преступление. Они перебили охрану и осквернили гробницу. Но зачем? Грабежи случались часто, но подобное кощунство было редкостью.
Поигрывая кольцом на пальце, Амеротк продолжал рассуждать. Почему божественному фараону слали проклятия? Была ли его смерть своего рода приговором? Но в таком случае речь шла уже не о пренебрежении обязанностями, а об убийстве. И почему на суде обошли молчанием факт осквернения гробницы? Завтра он затронет этот вопрос. Но ему следует соблюдать осторожность: говорить об этом нельзя ни с кем. Даже намека на то, что фараон стал жертвой заговора, будет достаточно, чтобы ввергнуть Фивы в состояние смуты. А если он не сможет ничего доказать, то станет не первым судьей, чья отставка будет подписана царским картушем.
Амеротк коснулся головой стены, с удовольствием ощущая ее прохладу. В дверь постучали, но он не пошевелился, погруженный в свои мысли. Он отправится вечером домой и проведет его в спокойном размышлении. Он переберет в памяти все, что видел и слышал. Сетос был орудием в чьих‑то руках. Но кто так упорно настаивал на обвинении? Наследник Тутмоса совсем еще ребенок. Но кто же тогда? Хатусу, супруга фараона? А может быть, за этим стоит великий визирь Рахимер? Или полководец Омендап, завидовавший Менелото? Есть еще коварный Бейлетос, главный писец Дома Серебра. Это мог быть и он. Амеротк вспомнил, как когда‑то, играя среди утесов из песчаника, возвышавшихся над Фивами, он оказался в глубокой темной пещере. Теперь его охватило такое же чувство, как и в те давние времена. И ему подумалось, что в темных углах притаилось в ожидании немало ужасов.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Стук становился все настойчивее. Амеротк поднялся и отпер дверь. Асурал ужом проскользнул внутрь. При скудном свете масляных плошек его лицо казалось мертвенно бледным, а глаза, смотревшие обычно с довольным прищуром, теперь беспокойно бегали по сторонам. Он был без шлема и выстукивал нервную дробь по рукояти меча, вырезанной в виде головы шакала.
– Амеротк, – зашептал Асурал, словно они находились не в пустом помещении, а среди толпы народа, – ты представляешь, о чем там говорилось?
– Я выслушивал показания свидетелей.
– Не нужны мне твои хитрости. – Асурал вытер обильно выступивший на круглой голове пот и промокнул ладонь об одежду. – Ум у меня не такой острый, как твой. Я всего лишь солдат, честный и прямой.
– Я всегда очень недоверчиво отношусь к людям, которые заявляют о своей честности и прямоте, – ответил Амеротк. – И не нужно играть со мной в добродушного простака, Асурал. Ты хитер и ловок, и пусть телу недостает проворства, но на медлительность ума тебе жаловаться никак не стоит. – Он похлопал Асурала по руке и продолжал:
Ты – настоящий лис, Асурал. Меня, например, твоя притворная простота не обманет. Но ты хорошо выполняешь свое дело. Ты честный, и неподкупный. Но важнее всего то, что ты мне по душе и я тебя уважаю.
Асурал вздохнул и сник.
– Поэтому не нужно приходить сюда и волновать еще больше, – продолжал Амеротк. – Я и без того в тревоге. Я хорошо представляю, о чем шла речь в зале. Я не верю, что божественный фараон скончался от укуса змеи. Кстати, ты тоже в это не веришь. Но как он умер и почему? Вот в чем загадка. Мне предстоит решить, где заканчивается полномочия моего суда и начинаются извилистые лабиринты дворцовой политики.
– И еще эти ограбления гробниц, – пожаловался Асурал, почесывая голову. – Нам сообщили еще об одном случае. Склеп знатной женщины. Она была женой обосновавшегося в Египте хеттского военачальника. Гробница находится на скалах над Городом мертвых. Когда туда пришла ее семья, ложная дверь оказалась нетронутой, потайной вход остался запечатанным. Нигде никаких следов взлома, и, тем не менее, исчезли оставленные в склепе амулеты, ожерелья и небольшие чаши. Они собираются подавать жалобу, – продолжал свои сетования Асурал. – Они отправят петицию в Дом Миллиона Лет. Им понадобится «виновный», и они выберут меня.
– Ты мне напомнил историю, которую я собирался рассказать вечером своим детям. – Асурал со стоном отвел взгляд. – Обещаю тебе, – мягко продолжал Амеротк, – что мы обязательно займемся поиском этих неуловимых грабителей, которым так ловко удается проникать сквозь стены. Но сначала надо завершить это дело. Что ты думаешь насчет свидетельств против Менелото?
– Как ты сказал, у Менелото нашелся свой довод против каждого, предложенного главным обвинителем. Точь‑в‑точь, как в игре сенет, когда игроки закрывают друг другу все ходы.
– А свидетели? – спросил Амеротк. – Что скажешь о Пии?
– Это свидетель сомнительный. Он живет в краю, окутанном мутным туманом, на границе дня и ночи. Пий знается со шлюхами с пристани. А еще у него пристрастие к мальчикам, что хороши собой. Этот человек не брезгает пить как из чистых чаш, так и из грязных.
– Но лекарь он хороший?
– Пий – человек состоятельный. Не думаю, что он стал бы лгать, – ядовито усмехнулся Асурал. Он не рискнул бы пойти на лжесвидетельство встенах Зала Двух Истин. Сомневаюсь, что ему бы захотелось провести долгие годы на золотых рудниках Синая.
– А как Лабда?
– Ему домом служит пещера глубоко в Долине царей. Он хранитель маленького священного ларца богини Меретсегер. Это честный человек, Асурал умолк.
С деревьев во дворе храма донеслось заунывное, продолжительное уханье совы.
– Нам пора, – проговорил Амеротк. – Посмотри, чтобы все было в целости и сохранности, – добавил он, держа руку на запоре.
– Будь осторожен.
– Ты о чем? – обернулся Амеротк.
– Не притворяйся наивным младенцем, – поддел его Асурал. – Фивы гудят, как растревоженный улей. Два полка, Осириса и Исиды, стоят лагерем у городских стен. С юга к городу направлены пять отрядов боевых колесниц. Может быть, сейчас и пора сева, но это еще и время гиен.
– Ну‑ну, Асурал, ты же не гадалка и не прорицатель, а начальник стражи храма. Объясни, какие есть основания для твоих предостережений и мрачных предположений.
Асурал не медлил с ответом:
– Их немало. Астрологи из Дома Жизни наблюдали падающую звезду. На той стороне Нила видели на улицах живых покойников. Наследник фараона еще совсем ребенок. Кое‑кому хотелось бы занять трон. По крайней мере, на то время, пока наследник не подрастет.
– Я всего лишь судья, – ответил Амеротк. – Моя обязанность – отправлять правосудие фараона. С этими словами он открыл дверь и вышел в Зал Двух Истин.
Двор за стенами храма опустел. Священный ларец был закрыт, и у подножия основания лежал венок из цветов. Старые жрецы высоких рангов осыпали дверцы благовониями. Писцы унесли из зала своды законов, подушки и стулья. Зал опустел. Амеротку он всегда представлялся в таком виде более величественным… Он опустился перед ларцом на колени и, простирая к нему руки, прочел благодарственную молитву, а затем покинул храм. Начищенные до блеска медные ворота открывались и закрывались стражами. Пройдя через колонный зал, Амеротк прошел между мощными пилонами главного входа и оказался во дворе храма. Аллея сфинксов, дромос, была пуста. Веял прохладой легкий ветерок, и закатные лучи угасающего дня наделяли сфинксов своей особой жизнью.
Группа молодых жрецов вела больших быков с перехваченными лентой рогами к одной из боен для утреннего жертвоприношения. Несколько усталых паломников толпились у стелы в честь бога карлика Бэса. Под фигурой бога были вырезаны священные иероглифы. Струи фонтана, омывающего стелу, стекали в гранитный бассейн. Пилигримы наполняли бурдюки этой водой, которая, как считалось, надежно защищала от скорпионов и змеиных укусов.
Амеротк прошел мимо и оказался в обширном переднем дворе храма. Здесь он остановился и задумался. Надо ли ему идти сразу домой? Может быть, сначала стоит пройтись в северную часть города и навестить в храме Амона‑Ра жреца, которому он платил, чтобы тот молился за его умерших родителей? Амеротку вдруг подумалось о том, что в этом храме умер фараон, и его, судьи, приход могли счесть за деловой визит.
– Господин Амеротк?
Он обернулся.
– А, это ты, Пренхо!
Молодой писец подошел к нему, шаркая одной ногой из‑за ремешка сандалии.
– Обсуждать дело я не буду, – сразу предупредил Амеротк.
Пренхо постарался скрыть разочарование.
– Скажи, в свое время ты поддержишь мое назначение судьей? Я имел в виду суд низшей инстанции.
– Конечно. Ты посещаешь школу писцов. И ты выдержал экзамены.
– Это хорошо. – На худом лице Пренхо засияла улыбка. – Я подумал, что сегодня день был удачный. Прошлой ночью мне приснился сон.
– Пренхо. – Амеротк снова пресек попытку родственника разговорить его, – не пора ли тебе снова отправляться спать и видеть сны? Иди домой, – твердо сказал он, сжимая запястье Пренхо.
Его родственник, шаркая, удалился. Амеротк направился к тому месту под пальмами, где днем видел Шуфоя, торгующего амулетами. Карлик мирно спал, прислонившись спиной к дереву. Рядом лежала хозяйская трость и зонт, а пивная кружка стояла у него на коленях. Но ни амулетов, ни вырученных денег видно не было.
Амеротк присел на корточки и склонился к уху карлика.
– Спи только ночью, – начал он звучно цитировать одну из поговорок Шуфоя. – Но в дневные часы, когда царствует Ра, бодрствуй; используй свет для счастья, здоровья и процветания.
Шуфой вздрогнул и проснулся.
– О хозяин! Я не думал, что вы так долго задержитесь.
Он поднялся и сунул кружку в маленький мешок. Потом подал Амеротку его белую трость с набалдашником в виде головы ибиса. Он бы и зонт развернул, но Амеротк остановил его, поглаживая по голове.
– Сколько пива ты выпил? Солнце уже заходит, так что обойдемся без этого.
Шуфой с гримасой на лице повернулся и низким голосом загудел:
– Дорогу господину Амеротку, главному судье Зала Двух Истин! Верному слуге божественного фараона! Руке правосудия! Жрецу божьему! Благословленному Ра!
– Довольно, замолчи! – Амеротк схватил карлика за плечо. Каждый вечер повторялась одна и та же история.
– Но, хозяин, – хитрая улыбка бродила по изуродованной физиономии Шуфоя, – я ваш самый покорный слуга. Я должен обязательно восхвалять вас, чтобы все, кто встречается на пути, знали, кто вы такой.
– Я судья, – ответил Амеротк, – причем очень уставший. И мне меньше всего хочется, чтобы ты вопил на всю площадь.
Шуфой притворился обиженным. Он очень любил этого высокого загадочного жреца, справедливого судью, казавшегося таким суровым, но Шуфой знал, что в душе он мягкий и добрый, хотя и чересчур серьезный.
– Я только делаю свое дело, – плаксивым тоном жаловался карлик.
– А я – свое, – привел обычный довод Амеротк.
Они покинули передний двор и вышли на базарную площадь.
– А в чем состоит ваша обязанность, хозяин? – спросил Шуфой, опираясь на зонт, как на жезл символ власти.
– В том, чтобы наблюдать, слушать и делать выводы, – объяснил с серьезным лицом Амеротк. Он указал на смуглого, ярко одетого человека с золотыми браслетами‑амулетами и серьгами в ушах. Незнакомец отдыхал под пальмой, где седая женщина продавала в плошках горькое нубийское пиво.
– Возьмем, к примеру, этого человека, – сказал Дмеротк. – Посмотри на него, Шуфой, и скажи, кто он такой, на твой взгляд.
– Сириец, – предположил карлик. – Купец.
– Который сидит на земле под деревом и пьет пиво!
Шуфой присмотрелся повнимательнее.
– Я расскажу тебе, кто он такой, – сказал Амеротк. – У него обветренное, загорелое лицо. Это значит, что он много времени проводит под открытым небом. Он бос, и кожа на ногах его загрубела, но для бродяги он очень хорошо одет. За поясом у него изогнутый кинжал, выкованный не в Египте. Он сидит на твердой земле, прислонившись к дереву, но ему вполне удобно. Я мог бы побиться об заклад, что это финикиец, мореход. Он приплыл на своем корабле по Нилу, распродал товары и отпустил команду на ночь в город.
– Сколько бы вы поставили? – поинтересовался Шуфой.
– Дебен серебра, – не моргнув глазом ответил Амеротк. – Можешь подойти к нему и спросить.
Карлик заковылял через площадь. Незнакомец оглядел его с ног до головы, но на вопросы ответил. Повернувшись, он улыбнулся Амеротку и сказал что‑то еще. Шуфой сердито поковылял обратно.
– Вы правы, – признался карлик, глядя на Амеротка из‑под кустистых бровей. – Он на самом деле мореход из Финикии! Здесь он уже два дня и с уважением просил вам кланяться. Он знает, что вы господин Амеротк!
Судья рассмеялся и продолжил путь.
– Вы мошенничали, и я вам ничего не должен, затараторил поспешивший следом Шуфой.
– Конечно, не должен. Я хочу сказать, что скромный слуга не может себе позволить такой высокий заклад. Я хорошо плачу тебе. Но ты же не купец, так ведь, Шуфой? Тебе же нечем торговать, правда?
Шуфой заморгал и отвел взгляд.
– Я проголодался, – заворчал он, ловко меняя тему. – У меня урчит в животе от голода. Просто удивительно, что я не прошу с вас плату за то, что желудок у меня гремит, как барабан, извещая о вашем приближении. Что же, пусть продолжает громыхать, и тогда все будут говорить: «Вот идет бедняга Шуфой, старый, умирающий от голода слуга Амеротка, значит, главный судья неподалеку!»
– Я хорошо тебя кормлю, – возразил хозяин. Можно сказать, я тебя откармливаю, как жертвенное животное, – поглаживая карлика по лысеющей голове, подтрунивал над ним Амеротк.
Судья продолжал путь по дороге, вымощенной базальтом. За ним плелся Шуфой, сердясь, что хозяин поддразнивает его. Он многозначительно бубнил поговорки о тех, «кто смеются, но скоро будут горевать, а те, кто горюют, будут смеяться, когда пустые желудки заполнятся». Амеротк шел по базару, где жизнь текла своим чередом, несмотря на вечернее время. В палатках под деревьями вооруженные бритвами брадобреи деловито брили головы до гладкости обкатанных водой речных голышей. Опьяневшие от дешевого пива корабельщики, покачиваясь, брели в поисках дома свиданий, чтобы провести там ночь. За ними тенями следовали стражники с толстыми дубинками, готовые пресечь любые беспорядки.
Торговые ряды заполняли все свободные пространства и тянулись вдоль узких улиц. Амеротк не ощущал вокруг никакого напряжения. Были открыты лавки. Продавцы мяса давно закончили торговлю, потому что свежее с утра мясо к вечеру успело на жаре превратиться в тухлятину. Однако другие торговцы не торопились убирать товар. Под одним из навесов продавались семена лука, которые, по громогласным заверениям владельца этого товара, надежно перекрывали змеиные норы. Покупателям предлагались разложенные на прилавках другие «ценнейшие» вещи: помет газели, как средство от крыс; хвосты жирафа, служившие метелками, а с ними соседствовали горшки с медом и плошки с семенами тмина.
Вокруг царило оживление. С веселыми криками по базару бегали, играя, дети, что мешали проезду запряженных быками груженых повозок, которые спешили к городским воротам, чтобы успеть проехать, пока сигнал рога не остановил движение. Важные купцы, требуя дорогу, кричали и размахивали мухобойками из своих паланкинов, укрепленных между двух ослов. Два номарха, правителя провинций, также с трудом двигались сквозь толпу, направляясь к Дому Серебра. Перед ними несли полотнища с их отличительными знаками: на одном был изображен заяц, а на другом – два сокола.
На них мало кто обращал внимание. Народ больше привлекал маленький худощавый сказитель из пограничного города Сиена. Выученные им обезьяны сидели по обеим сторонам от него и держали головешки, а он вел рассказ о своих странствиях в богатых диковинами дальних краях за Великим Морем. Поодаль танцовщица‑акробатка старалась переманить зрителей щелканьем кастаньет и звоном бубенчиков, которыми была щедро увешана. Она извивалась, как змея, а две маленькие девочки сопровождали ее выступление: одна – барабанным боем, а вторая – игрой на флейте. Сидевшие по кругу на корточках мужчины хлопали в такт в ладоши. Боясь растерять слушателей, сказитель прибавил красок своим историям.
Амеротк с улыбкой прошел мимо, но через несколько шагов обернулся, ожидая увидеть бредущего за ним с удрученным видом Шуфоя. Но карлик исчез. Амеротк старался скрыть беспокойство. Он неоднократно грозил Шуфою, что опояшет его обручем и будет водить на цепочке, как обезьяну. Карлик на улице очень легко отвлекался, и его постоянно тянуло куда‑то в сторону. Амеротк в душе боялся, как бы карлик не стал добычей работорговцев, которые могли схватить его, доставить на корабль и продать какому‑нибудь богатому купцу любителю диковинок. Амеротку не раз приходилось рассматривать такие дела в Зале Двух Истин.
Помогая себе тростью, он поспешил обратно.
– Шуфой! Шуфой, где ты? – звал Амеротк. Свою пропажу он заметил издали в первых рядах зевак, сгрудившихся у тамаринда. С одной из веток свисал знак, восхваляющий заслуги лекаря, «знатока врачевания ануса».
Ворча себе под нос, Амеротк стал проталкиваться сквозь толпу, и оказался рядом с Шуфоем в тот момент, когда лекарь собирался заняться свищом между ягодицами страдальца, лежавшего на тростниковой циновке. Амеротк прикрыл глаза. Он никогда не понимал живого интереса Шуфоя к деятельности человеческого организма.
– Госпожа Норфрет уже заждалась, – хватая за плечо Шуфоя, напомнил он.
– Да, верно, – согласился карлик, с сожалением бросая последний взгляд на склонившегося над больным лекаря.
Он покорно последовал за хозяином сквозь толпу на извилистую дорогу, что вела к массивным городским воротам: двум отромным столбам с высившимися над ними мощными башнями.
Впервые за вечер глаз Амеротка отметил перемены. Обычно стражники, увлеченные азартными играми, без особого внимания следили за теми, кто проходил в ворота или находился поблизости, когда ворота были закрыты. В этот же раз в карауле стояли воины отборного полка Амона, и в свете факелов, при крепленных к воткнутым в землю копьям, поблескивали их кожаные наголенники и нагрудники. Офицеры стояли рядом, окидывая придирчивым взглядом выходящих за ворота. Один из них, узнавший Амеротка, поприветствовал его легким поклоном и махнул рукой, показывая главному судье, что для него путь свободен.
Амеротк с Шуфоем вышли из ворот на мощенную базальтом дорогу. Справа блестели воды Нила, и по ним плыл корабль с поднятыми парусами, среди тростниковых зарослей резвились дети. Слева тянулись глиняные хибары крестьян, которых привлек город. Не имея средств купить или выстроить дом в самом городе, они обосновались за городскими стенами. Жалкие постройки, слепленные из глины, образовали целый лабиринт, где обитал не только люд, работавший в каменоломнях и в городе, но и те, кто скрывались от правосудия. Ничего неприглядного взгляд Амеротка не отметил. Люди разговаривали, сидя у своих домов, перешучивались и наблюдали за игрой нагих ребятишек. В воздухе смешивался крепкий дух соленой рыбы, дешевого пива и плотного хлеба, который здесь выпекали. Несколько человек поднялись, когда Амеротк проходил мимо, и проводили его внимательными взглядами. Главный судья услышал, как кто‑то произнес его имя. Как видно, успокоенные, люди снова сели на свои места. Вскоре деревня Нечистых осталась позади. Шедшая по насыпи дорога круто пошла вверх. Амеротк остановился на бровке, с наслаждением подставляя лицо прохладному ветерку. За рекой виднелись огни Города мертвых, его мастерские, дома погребения.
Амеротк вспомнил о гробнице родителей по другую сторону скалистых утесов и дал себе слово при первой возможности побывать там. Ему хотелось убедиться, что все в порядке, и жрец, которого он нанял, продолжает ходить туда ежедневно, чтобы оставить у входа еду и помолиться. А еще подумал Амеротк о грабителях и их необыкновенной ловкости, помогавшей оставаться неуловимыми. Большей частью воры вскрывали гробницу, и следы взлома настораживали, поэтому, в конце концов, грабители попадались и подвергались жестокому наказанию. Но, по словам Асурала, эти грабители превосходили всех других своей хитростью. Каким – то образом им удавалось проникать в гробницы, не оставляя следа, словно они были бесплотными духами. Судья подумал о том, стала ли добычей грабителей и гробница фараона, при дворе которого он вырос: старого воина Тутмоса I. Амеротк поежился: на память ему пришли когда то услышанные рассказы о том, как по приказу Тутмоса массы рабов сгонялись в уединенную долину, где втайне была вырыта гробница, а вход скрыт с большим мастерством. Позднее всех рабочих жестоко умертвили, чтобы они никому не смогли открыть тайну захоронения. Амеротку подумалось: правда ли, что души умерших могли по ночам перебираться на другой берег и посещать дома тех, кого любили и покинули?
– Хозяин, я думал, мы спешим? Скажите, вы заметили тех солдат? – По голосу чувствовалось, что Шуфой перестал дуться из‑за того, что его увели сбазара и лишили возможности наблюдать интереснейшее зрелище: врачевание больного.
– Каких солдат? – спросил Амеротк.
– Там, у городских ворот. Хозяин, а это правда, что Военный Дом скоро сменит Дом Мира?
– Божественный фараон отправился к далекому горизонту, – начал объяснять Амеротк. – Его наследник – сын Тутмос III. Вопрос о регентстве создаст некоторую напряженность, но, в конечном итоге, все наладится.
Он пытался говорить убедительно, но Шуфой понял, хотя Амеротк и отвернулся, что хозяин старается его ободрить. Торгуя под пальмами амулетами, Шуфой слышал, о чем болтали и сплетничали вокруг. Дворцовый круг, советники из близкого окружения малолетнего фараона, разделились. Кому‑то удастся одержать верх и захватить власть. Но кто это будет? Великий визирь Рахимер? Полководец Омендап, командующий войском фараона? Или Бейлетос из Дома Серебра? Назывались и другие имена, и особенно часто вдова фараона и его сводная сестра – Хатусу. Встревоженные торговцы открыто выражали свою тревогу. От границ были отозваны отряды колесниц и пешее войско. Купцов волновало, что станет с торговлей. Будут ли им помехой бедуины, ливийцы и нубийцы? И, если военные галеры поднимутся по Нилу к Фивам, как поведут себя пираты? Не начнут ли они снова хозяйничать в Дельте?
– Я считаю, что вам надо быть очень осторожным, – Шуфой встал рядом с хозяином и сжал егоруку. – я слышал о том, что было в суде. Люди не понимают, как мог фараон, если его укусила гадюка, прожить так долго, что успел войти в храм Амона‑Ра?
– И что же говорит народ? – с иронией спросил Амеротк.
– Они говорят, что это все суд, и боги свершат правосудие.
– Поживем – увидим, – со вздохом ответил Амеротк. – А сейчас, Шуфой, я устал и голоден.
Их путь лежал мимо высоких стен роскошного дома. Его массивные деревянные ворота были наглухо закрыты и заперты на ночь. В этом живописном месте почти на самом берегу Нила, каждый день шло строительство новых домов. Близость реки позволяла подводить к дому воду по отрытым каналам, и колодцы в садах были в изобилии.
Наконец они добрались до дома Амеротка. Шуфой постучал в маленькую дверцу в больших деревянных воротах.
– Отворяйте! – крикнул Шуфой. – Впустите господина Амеротка!
Дверь поспешно отворили, и Амеротк вошел внутрь. Ему всегда нравился этот вечерний час. Переступив порог, он словно оказывался в другом мире. В своем собственном раю с просторными садами, виноградниками, ульями, цветами и деревьями. Привратник ворчал на Шуфоя. Амеротк огляделся. Все, казалось, в обычном порядке. Горел огонь в наполненных маслом алебастровых кувшинах, установленных на каменных подставках. Он скользнул взглядом по беседке с крышей в виде маленькой пирамидки. Беседка выходила на озеро с обрамленными плиткой берегами, где стояла статуя бога садов Хема.
Он прошел по аллее, окружавшей трехэтажный дом, и, поднявшись по ступеням, мимо расписных колонн вошел в небольшой зал, где розовый потолок поддерживали мощные балки из кедра. Красные стены вверху и внизу украшал бордюр из цветочных мотивов. Сладко пахло миррой и ладаном.
Слуги внесли кувшин и таз. Амеротк сел на скамеечку и разулся. Пока он мыл ноги И вытирал их грубым полотенцем, ему было слышно, как весело смеялись и резвились в комнатах наверху два его сына. Шуфой подал ему чашу с белым вином, сполоснуть рот и зубы. Он поднял голову на звук шагов: по ступеням лестницы спускалась его жена Норфрет. Ее красота восхищала его. Он снова отметил сходство жены с богиней Маат: миндалевидные глаза Норфрет сверкали, подчеркивая черные ободки сурьмы. Алели пухлые губы, накрашенные красной охрой. Вышитая шаль с бахромой, накинутая поверх наряда в складку, скреплялась на груди застежкой, украшенной драгоценными камнями. Она шла, легко постукивая по полу серебряными сандалиями на ремешках. Ее волосы прикрывал новый парик с напомаженными локонами, в которые были вплетены золотые нити. В свете масляных ламп переливались синие и желтые камни ожерелья. За ней следовали служанки‑сирийки. Амеротк поймал взгляд одной из них, Вэлы, которая сразу посмотрела в сторону. Он всегда чувствовал себя неловко под ее жаркими взглядами. Ее нельзя было назвать бесстыдной или навязчивой, но он замечал, как пристально она смотрит на него. Поднявшись на цыпочки, Норфрет поцеловала его в щеки, потом в губы и прильнула к нему всем телом.
– Я ждала тебя раньше, что случилось?
Амеротк взглянул поверх ее головы на служанок.
Норфрет обернулась и щелкнула пальцами. Все слуги, кроме Шуфоя, вышли. Норфрет повела его в большой обеденный зал с колоннами, на которых вверху и внизу по светло‑зеленому полю были нарисованы желтые цветки лотоса. На маленьких отполированных столиках стояли блюда с хлебом и фруктами. Приятный аромат шел от огромных винных бочек, вмурованных в' стену в дальнем конце зала. Кушетки с подголовниками, сундуки с изогнутыми крышками, стулья и скамьи, покрытые затейливой резьбой, – вся обстановка бьша изготовлена из лучших сортов кедра и сикомора с инкрустацией из черного дерева и серебра. Стены украшали цветные циновки, а на отполированном полу звук шагов скрадывали коврики из крашеной шерсти.
Двери за ними закрывшись. Норфрет снова поцеловала мужа и подвела к одному из столиков.
– Так что же случилось? – повторила она свой вопрос, подавая мужу кубок с легким, освежающим вином. – До меня дошли слухи…
Глядя в кубок, Амеротк размышлял. Что возбуждало ее любопытство? Было ли это так важно для нее?
– Менелото не виновен, – проговорил он. Только богам известна причина смерти фараона.
Он отпил вина, заставляя себя не придавать значения вырвавшемуся у Норфрет глубокому, но поспешному вздоху. И он не мог понять, был это вздох облегчения или нет.
– Он выглядел хорошо и держался достойно, продолжал Амеротк с кубком у рта, с улыбкой глядя на жену. – Это человек большого мужества и львиной отваги. Но он и всегда был таким, правда?
Норфрет улыбнулась в ответ. Амеротку захотелось ущипнуть себя за сказанную глупость. На лицe жены не отражалось ни волнения, ни тревоги. Все Фивы говорили о деле, которое он рассматривал в суде. И жену оно интересовало так же, как и других. Какие у него есть основания, кроме сплетен, чтобы подозревать жену в тесных отношениях с Менелото? Но даже такие отношения, если они и были, еще не значили, что он делил с ней ложе.
– Отец! Отец!
По двери снаружи сильно забарабанили, и в тот же момент они с шумом растворились. В комнату в одних набедренных повязках вихрем влетели сыновья Амеротка: Яхмос и Курфей, а за ними, не отставая, следовал Шуфой, изображавший павиана.
– Вы уже поели? – Он ласково дернул каждого мальчика за локоны. Неужели между ними была разница в два года? Она была бы почти не заметна, если бы Яхмос не был немного выше брата.
– Мы будем есть наверху, – объявила Норфрет. – Там приятно холодит ветерок. Ты можешь к нам присоединиться. – Она одарила Шуфоя ослепительной улыбкой.
Они отправились в комнату наверху, куда слуги уже принесли жареного гуся, горшочки с медом и блюда с овощами. Горели масляные лампы. Любимый хозяином стул с высокой спинкой стоял у раскрытых балконных дверей. На ясном небе особенно ярко горели звезды. Амеротку казалось, что он может коснуться их, стоит ему только протянуть руку. Мальчики болтали о чем‑то своем. Норфрет и Шуфой сидели голова к голове. Амеротк не понимал их отношений. Он знал, что Шуфой смешил Норфрет своими сочными описаниями всяческих ухищрений, к которым прибегали богатые на выдумки купцы и торговцы.
– Расскажи нам что‑нибудь! – попросил после ужина Яхмос. – Отец, ты обещал рассказать нам интересную историю.
– Ах да.
– Точно, вы обещали, – подтвердил Шуфой.
Чую занятную историю, – потирая оставшийся от носа обрубок, добавил он. В его глазах светился интерес.
Мальчики и Норфрет дружно рассмеялись.
– Жил некогда фараон, – начал свой рассказ Амеротк. – И построил он очень‑очень надежную сокровищницу. Потайные двери мог открыть только сам фараон, а других входов и выходов, так же как ни окон, ни дверей, в ней не было. Фараон отравил архитектора, вдова которого и двое сыновей остались без средств. Но фараону до этого дела не было.
– А какой это был фараон? – поинтересовался пятилетний Курфей, который рос очень любознательным.
– Это все случилось в очень давние времена, ответил Амеротк и продолжал: – После смерти архитектора фараон приказал перенести в новую сокровищницу все свое золото и серебро. Но на следующее утро он обнаружил, что часть золота и серебра исчезла.
– А дверь была закрыта? – спросил Яхмос.
– Двери оставались закрыты и заперты. Как я уже сказал, там не было ни окон, ни потайных входов.
– Но что же тогда случилось?
– Фараон собрал на совет своих мудрецов.
Амеротк улыбнулся. – А что было дальше, вы узнаете завтра. Сейчас вас пора спать.
Шуфой подхватил обоих своих подопечных и увлек их из комнаты. Амеротк задумчиво смотрел вдаль на реку, стараясь представить, как отнеслись в дворцовых кругах к решению, которое он объявил в Зале Двух Истин.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В колонном зале царского дворца, который именовался Домом Миллиона Лет и располагался возле большой пристани на Ниле, заняла свое место в круге совета Хатусу, супруга великого божества Тутмоса II, который отправился в свое путешествие к далекому горизонту. Опустившись на стул, перед которым был поставлен стол, она быстро огляделась. Это был тронный зал. Но теперь никто не сидел в главном кресле с резными подлокотниками в виде сфинксов, под великолепным балдахином с красно‑золотым изображением Гора. Както одиноко стояла подставка для ног, обтянутая золотой парчой с начертанными именами врагов Египта.
Хатусу взглянула на резные ножки трона в форме прыгающих львов и закусила губу. Трон должна занять она! Рядом на специальной тумбе стояла красно‑белая двойная корона Египта, которую обвивал сверкающий урей: готовая к броску золотая кобра сглазами из красных драгоценных камней. Поза змеи служила грозным предупреждением врагам Египта. Перед короной на столике с перламутровой крышкой были разложены регалии фараона: жезл, плеть, меч, формой напоминавший серп, а рядом с ними стояла корона войны – хепреш.
Простой белый пеплyм облегал ее фигуру, и ожерелье из драгоценных камней дополняло наряд. Хатусу старалась скрыть свои чувства. По праву ей все еще полагалось носить головной убор с изображениями хищных птиц – корону цариц Египта. Но хранитель корон, это безвольное ничтожество, купленное визирем Рахимером, сказал ей, что это было бы неуместно. И его поддержали другие: хранитель драгоценностей, хранитель веера фараона, надзиратель за мазями – все они указывали, что ее пасынок Тутмос являлся фараоном, и вопрос о регентстве должен был решить совет при дворе.
– Сколько вам лет? – спросил ее, самодовольно усмехаясь, хранитель корон.
– Тебе известен мой возраст, – резко ответила она. – Мне нет еще девятнадцати. Но я отмечена богом. Я – дочь божественного фараона Тутмоса, жена его сына.
Хранитель корон отвернулся, но Хатусу была уверена, что другие льстецы прочитали по его губам: «Кто ты сейчас?», и не могли скрыть смешков в кулак.
«Я знаю, где вам хотелось бы меня видеть, – обводя взглядом совет, думала Хатусу. – Вы бы с радостью отправили меня в Дом Уединения, в гарем и кормили там медом, хлебом и вином, пока я не растолстела бы, как пивная бочка». Но кому среди тех, кто сидел рядом, ей можно было довериться? Она теперь сидела в круге совета только благодаря тому, что являлась дочерью фараона и была женой фараона. Ей необходимо думать, сохраняя спокойствие и хладнокровие. В стороне от нее сидел длиннолицый, с мешками под глазами, великий визирь Рахимер. Кривой нос как нельзя лучше соответствовал его далекой от прямоты натуре! Гладко выбритой головой и маской благочестия Рахимер напоминал Хатусу жреца низшего ранга. Но на самом деле этот человек был полон хитрости и коварства. Под его началом находились писцы Дома Серебра, по этому он имел возможность часто заглядывать в сундуки с золотом, серебром и драгоценными камнями. Хатусу скоро узнала, что каждый человек имеет свою цепу. Но удалось ли Рахимеру купить всех? Она взглянула на сановников, что сидели, обмахиваясь веерами, которые кроме ароматной прохлады давали возможность с успехом скрывать выражение лица. Она не доверяла никому из них! Вода течет в ту сторону, куда наклоняют кувшин, вот и они с такой же готовностью примут сторону совета. А как те, что сидят дальше по кругу? Хатусу тоже пустила в ход свой душистый веер и погрузилась в размышления. Это люди совсем иного склада: вот главнокомандующий Омендап. Он всегда смотрел на нее доброжелательно, но ей казалось, что его в основном интересовал не ее ум, а фигура. Может быть, этим ей удастся купить его? А другие военачальники? Те, что стояли во главе лучших полков: Амона, Осириса, Гора, Ра и Ибиса. Военные в белых одеждах держали в руках серебряные топорики – символы своих полномочий, и по тому, как крепко они их сжимали, была заметна их неуверенность. Что говорил ей когда‑то отец?
– Солдат, Хатусу, редко можно привлечь золотом и серебром. Они всегда будут сражаться за фараона и царскую кровь. Хатусу стало не по себе. Она взглянула налево. На нее, не отрываясь, смотрел высокий молодой мужчина. На гладко выбритой голове его плотно сидела маленькая круглая шапочка. Его умное лицо бьто отмечено нервной выразительностью. У него были пухлые губы и полные щеки. От ее глаз не укрылся не совсем свежий ворот его одежды. В руках он держал мухобойку, которой похлопывал себя по щеке. Но больше всего ее поразили его глаза, и она едва удержалась от улыбки, заметив отражавшееся в них вожделение. Забыв об этикете и всяком приличии, молодой человек раздевал ее своим взглядом. Он увидел, что его заметили, но от этого нисколько не смутился, сохраняя прежнее выражение лица. Ему с трудом удавалось сидеть спокойно, пока рассаживались остальные, и служители раскладывали перед ними документы, его пылающий страстью взгляд оставался прикованным к ней.
«Вот и нашелся человек, – размышляла Хатусу, – который будет предан мне телом и душой. Но кто он?» Она повернулась к сидевшему рядом с ней святому отцу, одному из главных жрецов храма Амона– Ра.
– Кто тот молодой человек, что сидит с таким неловким видом? – шепотом спросила она.
– Это Сененмут, самый настоящий выскочка, с пренебрежением проворчал жрец.
– Вот оно что! – Хатусу отвернулась с едва заметной улыбкой. Сененмут! Ей случалось слышать о нем. Своим возвышением он был обязан только самому себе. Храбрый воин, доблестный солдат. Он оставил военную службу и был приближен ко двору, где быстро поднялся и получил должность надсмотрщика работ, и в его ведении находились памятники и храмы. Это имя ей стоит запомнить!
Рядом кто‑то вежливо кашлянул. Хатусу повернула голову и увидела Сетоса. Он подмигнул ей с приветливой улыбкой. Хатусу улыбнулась с облегчением, радуясь дружескому взгляду. Они были знакомы много лет. Ей будет очень нужна поддержка этого влиятельного, состоятельного человека, жреца высшего ранга и главного обвинителя, получившего прозвище Глаза и Уши Фараона. Сетос входил в круг ближайших друзей ее покойного мужа. Его голос в совете будет иметь вес и может оказаться решающим. Хатусу глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Ей не следовало терять самообладание. Недруги не должны увидеть, как она слаба и уязвима. Настанет день, и они будут целовать землю у ее ног! А до этого ей придется противостоять многим опасностям. Она закрыла глаза и задумалась. Ее снова и снова вынуждали приходить в маленький храм Сета за очередным посланием, полным угроз и хитроумного шантажа. Ее предупреждали, что в случае, если эти секреты станут известны, Рахимер подоспеет как хитрый крокодил, и Дом Уединения покажется ей раем в сравнении с любой другой участью, которую он мог уготовить.
– Да будет об этом известно!
Хатусу вздрогнула и подняла голову. Массивные двери из кедра были закрыты, и стража заняла свои места, писцы и служители покинули зал. Ярко горели масляные светильники. Заседание совета начиналось. Уже поднялся жрец и, повернувшись к пустовавшему трону, готовился произнести положенное обращение. На троне восседал бы Тутмос, будь он жив, но его наследник в это время крепко спал в личных покоях фараона – Доме Обожания.
Жрец простер вперед руки и заговорил нараспев:
– Приветствуем тебя! Владыка Верхнего и Нижнего Египта, чей голос правдив, любимый Ра, золотой Гор, владеющий короной и коброй! Великий серебряный сокол, защищающий Египет своими крылами! – продолжал жрец, хотя на самом деле он восхвалял ребенка, который был слишком мал, чтобы держать в руках меч, не говоря уже о том, чтобы идти на войну. – Могучий бык против жалких эфиопов! Его копыта топчут ливийцев!
Хвалебной песне, казалось, не будет конца. Хатусу с большим трудом подавила зевок. Но наконец жрец выполнил свою обязанность и сел. Рахимер хлопнул в ладоши и одарил собрание приветственной улыбкой.
– Заседание совета начато, нас ждут важные дела, – он бросил взгляд на сидевшего справа от него Бейлетоса, главного писца. – И дела эти секретные.
Хатусу придала лицу выражение невозмутимого спокойствия и приготовилась слушать. Сначала один за другим последовали обычные отчеты о видах на урожай, о визитах иноземных послов, поступлениях золота и серебра в кладовые Дома Серебра, сообщения о здоровье сестер фараона. Интерес Хатусу проснулся на выступлении Сененмута. Молодой человек говорил тихо, но отчетливо, и смотрел не на Рахимера, а в стол. Хатусу радостно стиснула руки, чувствуя в глубине души уверенность, что этот человек не куплен Рахимером. Ставший необычно молчаливым после смерти фараона, Омендап доложил о положении дел в войсках и состоянии защитных укреплений на границах вдоль Нила и у первого порога. Нарисованная Омендапом картина выглядела мрачно. Лазутчики и дозорные доносили о передвижениях войск по ту строну египетской границы. Существовала вероятность того, что ливанцы сосредотачивают войска в Красных землях – обширных пустынях к западу и востоку от Египта. По донесениям разведчиков с юга, бедуины сообщали о том, что эфиопские племена, узнав о смерти фараона, призывали всех житeлeй пустыни не обращать внимания на египетские пограничные и таможенные посты. Если нет фараона, то дань платить незачем. Так они рассуждали. А за линией укреплений «Путь Гора», протянувшихся через Синай до Ханаана, затаилась в ожидании держава Митанни – серьезный противник Египта.
– Очень важно поэтому, – сказал в заключение Омендап, – чтобы совет назначил регента, который бы действовал от имени фараона.
– Прикажите нам выступить! – стукнул по столу кулаком Ипyвер, командующий полком Гора. Предоставьте недругов нашим заботам!. Мы доставим их в Фивы, где им размозжат головы, а тела вывесят на городских стенах, как предупреждение для всех остальных!
– И против кого же двигать войска? – возразил Омендaп. – Против ливанцев? Но с их стороны нет никаких нарушений. Нубийцы, если и замышляют зло, то ведут себя пока тихо. А может быть, все наши враги объединились в едином заговоре против нас? Как нам узнать? Вполне возможно, что они только и дожидаются выступления с нашей стороны. Этот шаг может быть расценен ими как проявление слабости либо использован, как повод к войне.
От доводов Омендапа веяло холодом беды. Ипувер беспокойно заерзал на своем стуле.
– Требует безотлагательного решения два вопроса, – с беспощадной прямотой продолжал Омендап. – Смерть фараона окружена тайной, которую необходимо раскрыть. И, во‑первых, должен быть назначен регент.
Он бросил взгляд через стол на Сетоса. Прокурор мельком взглянул на Хатусу, которая благожелательно улыбнулась.
– Итак? – Рахимер посмотрел на Хатусу, и в глазах его вспыхнули злые огоньки. – Как продвигается дело по обвинению начальника охраны Менелото?
– Пока – никак, – сухо ответил Сетос. – Всем известно, что произошло в Зале Двух Истин. Главный судья Амеротк, вместо того чтобы прояснить дело, еще больше усложнил его. Он отложил слушание до завтрашнего утра.
Хатусу вместе с остальными выслушала краткое сообщение Сетоса о том, что происходило в суде. Во время своего выступления Сетос ни разу не взглянул в ее сторону. Она крепко вцепилась в край стола и напряглась, ожидая продолжения. Сетос умолк, и воцарилось молчание. Хатусу сказала себе, что Рахимер готов нанести удар.
– А мудрый ли это шаг? – с ухмылкой осведомился великий визирь, похлопывая себя по щеке мухобойкой.
– Что именно? – захотел уточнить. Бейлетос, главный писец Дома Серебра, ставленник визиря и лизоблюд. На кривоносом лице визиря появилась улыбка, а юркий взгляд коснулся Хатусу.
– Божественный фараон отправился к далекому горизонту, – начал издалека свое пояснение визирь. – Боль и скорбь терзают наши сердца Жители Фив покрывают себя пылью и посыпают головы пеплом. Повсюду слышен плач – от Дельты до Первого порога. Да, он покинул нас! Зачем расследовать причину его ухода? Его укусила в пятку ядовитая змея. Так было угодно богам!
Хатусу хранила молчание. Она никому не расскажет, что ей было велено сделать. Автор тайных посланий ясно указал, как следовало представить смерть фараона. Ей врезалось в память то страшное утро, когда ее супруг упал перед огромной статуей Амона‑Ра. Затем его тело было перенесено в молельню при храме. Оплакивая там покойного, она нашла новое послание, где давались строгие указания, что должно последовать дальше. Ей не оставалось ничего другого, как подчиниться. Хатусу похолодела при мысли о том, что человек, славший ей послания с угрозами, мог быть в зале где‑то недалеко от нее. Не Рахимер ли это? Тот человек должен быть членом совета. Хатусу раньше думала, что ей самой удастся это выяснить. Ведь письма пришли до возвращения мужа. Большинство советников прибыли в Фивы задолго до приезда фараона.
– Госпожа!
Хатусу вскинула голову. Предательская струнка пота бежала по ее лбу, но она не рискнула ее вытереть.
– Прошу меня извинить, великий визирь, но меня отвлекли сладкие воспоминания о моем покойном муже.
Хатусу с удовольствием отметила, как понимающе закивали командиры полков, и на их лицах читалось недовольство бестактностью Рахимера. Возможно, Рахимер перешел черту дозволенного? Она все же скорбящая вдова. Ее супруг, божественный фараон, – скончался при загадочных обстоятельствах! Она имела полное право желать такого расследования.
– Госпожа, – продолжал Рахимер, язвительно щурясь, – вы считаете, что было благоразумно открывать дело и тем самым давать повод для базарных пересудов? Господин Сетос, верно ли, что вы, как прокурор короны, с большой неохотой отнеслись к возбуждению этого дела? Разве вы не предложили свой совет на этот счет?
– Господин визирь, – поднял руку Сененмут, господин визирь, если госпожа Хатусу, если Ее Величество, – он намеренно сделал упор на последние слова, – желает выяснения обстоятельств дела, пусть так и будет. Никто из присутствующих не высказался против. Никто не заявил о своих возражениях. Господин Амеротк известен своей честностью. Со смертью божественного фараона связана тайна, и поэтому необходимо расследование.
– Я согласен, – подхватил Сетос. – Я советовал Ее Величеству не возбуждать дело с государственных позиций. Однако как царица, требующая справедливости…
Его слова вызвали гул одобрения. Хатусу почувствовала себя немного свободнее. Рахимер, однако, не желал сдаваться и терять свой шанс. «Кружит, как шакал), – подумалось ей. Он желает получить регентство и полон решимости повлиять на совет. Он горит желанием представить меня слабой и никчемной! Ему бы очень хотелось отправить меня в Дом Уединения! А сам бы он вцепился в малолетнего Тутмоса и провозгласил себя регентом фараона. И долго ли ей удастся прожить в Доме Уединения, лишенной богатства, власти, влияния?
Рахимер открыл украшенный серебром кожаный мешок, где хранились документы в свитках. Такие же Мешки имелись у всех советников.
– Я слышал мнение Омендапа о положении на границах, – заговорил Рахимер. – А также о донесениях лазутчиков. По этой причине бьто созвано это заседание. Но есть еще более грозные новости. Я располагаю, как бы это выразиться, – он с хитрой улыбкой достал свиток папируса, – доказательством, что Ливия и Эфиопия замышляют союз против Египта.
– Все это к лучшему, – подал голос Сененмут, и в тоне его явственно звучали дерзкие ноты. – Но, господин визирь, да пошлют вам боги здоровья, богатства и процветания, мне кажется, мы говорили об отчете господина Сетоса о деле, которое рассматривал господин Амеротк в Зале Двух Истин.
Хатусу отвела взгляд. Сетос опустил голову, скрывая усмешку. Часть военачальников прикрыли лица руками. Злоба настолько захватила Рахимера, и ему так не терпелось нанести удар, что он, забывшись, без всякого разрешения перешел к другому вопросу, что являлось оскорблением по отношению к прокурору короны. От ярости лицо Рахимера пошло пятнами. Тяжело дыша, он жестами запретил своим ставленникам вмешиваться.
– Примите мои извинения, господин Сетос. Каков будет ваш совет?
– Нам надо дать возможность суду идти своим чередом, – без долгих размышлений ответил прокурор. – Пусть господин Амеротк вынесет свой приговор. Нам придется немного подождать.
Опершись руками о маленький столик, он устремил взгляд на противоположную стену, украшенную фризом, где в голубых, зеленых и золотистых тонах были изображены сцены славных побед египетских армий над морскими разбойниками. – В добавление к сказанному хочу предложить вам пригласить господина Амеротка войти в совет. Он, как вы знаете, известен своей честностью и рассудительностью. Он может задать вопросы, и, возможно, будет лучше, если ответы на них прозвучат здесь, чем в Зале Двух Истин. Более того, его добрый совет и мудрость могут пригодиться нам в ближайшие месяцы, – хитро добавил Сетос.
– Как бы то ни было, – резко проговорил Рахимер, – время уходит. – Он похлопал рукой по свитку. – Мы прервем заседание ненадолго, а затем обсудим вопрос, требующий решения. Мы должны послать армию на юг к Первому порогу.
– Почему? – поинтересовался Омендап.
– Потому что нападение произойдет там, – пояснил Рахимер. – Нам надо решить, кто из членов совета станет главнокомандующим. – Он скользнул взглядом по лицу Хатусу. – Кто поведет армии фараона?
Великий визирь отложил свою мухобойку.
– Я захватил с собой прекрасное вино. Давайте попробуем его, а затем продолжим разговор.
Члены совета, прежде чем покинуть зал, свернули пергаменты и уложили свитки в маленькие кожаные мешки, висевшие на спинках стульев. Хатусу провела по столу рукой. Красная хна на ее ногтях блестела в свете масляных ламп и факелов. И блеск этот был настолько живым и ярким, что пальцы ее, казалось, были обагрены кровью. «И если понадобится, я это сделаю, – сказала она себе. – Они считают меня ручной кошкой, но у меня есть когти, и я их еще покажу».
Она знала, что собирался предложить Рахимер. Он хотел услать из Фив Омендапа и еще нескольких полководцев; отправить на юг лучшие полки. Рахимер также внесет предложение, чтобы и она отправилась вместе с ними, поскольку так делалось всегда. Если фараон, божество, не мог возглавлять войско по молодости лет, почему бы это не сделать вдове божественного Тутмоса? Этого потребует войско. Разве не возглавила поход против ливийцев ее собственная бабушка? А в отсутствие Хатусу Рахимер организует заговор. Но будет хуже всего, если армия не одержит победу. И что тогда? Она вернется в Фивы в пустой дом? Или ее уделом станет заточение в каких – либо покоях? Мысли роились вее голове. Она сознавала, что возражения с ее стороны невозможны. И предлагать Рахимеру ехать самому было нельзя. Ему, как великому визирю, полагалось остаться и держать бразды правления.
– Госпожа?
Хатусу подняла глаза. Оставалась сидеть за своим столом только она одна, все остальные члены совета встали. Она заметила устремленный на нее странный взгляд Сетоса, занятого разговором с двумя писцами. Через раскрытые двери входили и выходили служители и слуги. Хатусу взглянула налево. Рядом с ней стоял Сененмут с двумя наполненными до краев кубками.
– Госпожа, вы продолжаете печалиться? Хатусу приняла предложенный кубок.
– Госпожа продолжает печалиться, – ответила она, улыбаясь ему глазами. – Благодарю вас за поддержку.
– Если вам нехорошо, – Сененмут возвысил голос, – тогда, госпожа, предлагаю выйти на воздух: вечерняя прохлада вас освежит.
С кубком в руках Хатусу последовала за Сененмутом на балкон. Воздух был напоен стойким запахом цветов, что росли внизу. Этот аромат пробудил в его памяти сладко‑горькие воспоминания о ее супруге Тутмосе. Ей вспомнилось, как любил он прогуливаться с ней здесь и рассказывать о каком‑либо замысле или рассуждать о религии. Тутмоса постоянно занимали мысли о богах, их природе и назначении. Большей частью она слушала его рассуждения краем уха. Но Сененмут – другое дело. К нему она отнесется с пристальным вниманием.
– Какая нежная, упоительная ночь, – заметил он. – Ночь, достойная богини Хатор.
– Богини любви, – уточнила Хатусу, не поворачивая головы. – Эта богиня у меня не в большом почтении. По крайней мере, в настоящее время, добавила она лукаво.
– Очень разумно, госпожа. Наступает пора гиены, – скороговоркой заговорил Сененмут. – За границами, в Красных землях копят силы враги Египта. Но более опасны змеи в вашем доме, которые притаились и готовы напасть.
Хатусу бросила на него быстрый взгляд. Неужели он что‑то знал о происходящем? А может быть, Сененмут и есть автор посланий?
– К чему этот разговор о землях? – холодно проговорила она.
– Он очень уместен, Ваше Величество. – Сененмут намеренно выделил ее титул и, прежде чем продолжать, подошел ближе. – Ваше Величество, вы можете мне доверять, – зашептал он свистящим шепотом.
– Почему?
– Потому что больше вам довериться некому.
– Вас подкупил Рахимер?
– Он пытался.
– Так почему же вы отказались?
– На то есть три причины, госпожа. Во‑первых, он мне не нравится. Во‑вторых, мне нравитесь вы.
А в‑третьих, он не слишком расщедрился.
Хатусу расхохоталась.
– Тогда скажите искренне, – она поднесла кубок к губам и коснулась его руки. – Чем мне подкупить вас?
– Ничем, госпожа. Но в случае успеха – всем. – Всем? – поддразнила его Хатусу и улыбнулась из‑под полуопущенных ресниц. Она почувствовала, как ее охватывает волнение. Перед ней стоял человек, желавший ее так сильно, что был готов ради этого на любые жертвы. – Тогда скажите мне, мой разумный надсмотрщик за работами, что намерен предложить Рахимер?
– Он предложит направить армию на юг. Поведет ее Омендап.
– Вы бьши с моим мужем в Саккаре?
– Нет, – покачал головой Сененмут. – Какое отношение может иметь надсмотрщик за работами кармии?
– Но в свое время вы бьши на военной службе в отряде боевых колесниц? – Она оглядела его с ног до головы, с притворным видом женщины, оценивающей шансы борца, прежде чем сделать на него ставку. – Твои руки сильны, крепкие ноги, у тебя широкая грудь и в тебе нет страха.
– Я – надсмотрщик за строительными работами, – сухо ответил он. – И, как я сказал Вам, Рахимер предложит двинуть армию на юг, и с ней отправитесь Вы.
– Я уже догадалась.
– Вы не должны отказываться. – Сененмут придвинулся еще ближе и говорил, глядя куда‑то поверх ее головы, словно речь шла о чем‑то малозначительном. – Отправляйтесь вместе с армией, – решительным тоном посоветовал он. – Там вы будете в большей безопасности. Если останетесь в Фивах, вам не избежать смерти. Я буду вас сопровождать.
– А если меня ждет поражение?
– Тогда я тоже лишусь всего.
– А в случае победы? – лукаво спросила Хатусу. – Тогда, моя госпожа, я получу все.
– И ты готов ждать?
– Все зависит от вас, госпожа. Не забывайте о моем совете. Если возможно, постарайтесь закрыть дело, которое рассматривает господин Амеротк. Только богам известно, зачем вы дали ему ход.
Сененмут собрался продолжить свою мысль, но в этот момент служитель объявил, что советников просят занять места. Они вернулись в зал, и двери были закрыты. Хатусу вздрогнула, когда из ниши вывалилась масляная лампа, что вызвало небольшое замешательство и чей – то нервный смешок. От упавшей лампы занялся один из ковриков на полу, но сообразительный слуга быстро затоптал пламя. В честь божественного фараона была исполнена хвалебная песнь. Но не успел жрец занять свое место, как раздался душераздирающий крик. Хатусу молниеносно обернулась. – Командующий Ипувер стоял у своего стола, дико глядя на руку. А на столе перед ним лежал раскрытый мешок. Вывалившиеся из него свитки рассыпались по столу, и Хатусу ужаснулась, заметив среди них свернувшуюся в кольцо змею.
Омендап мгновенно выхватил кинжал и ринулся вперед, стремясь поразить змею, но промахнулся. Змея снова бросилась на Ипувера и на этот раз укусила его в бедро. Омендап размахивал кинжалом, пытаясь настичь ядовитую тварь. Зал взорвался истошными криками. В распахнутые двери вбежали солдаты. Упавшего Ипувера обступили его офицеры. Омендап поддел мертвую змею кинжалом и отшвырнул в дальний конец зала. Все беспомощно следили, как тело Ипувера сотрясают предсмертные судороги: яд быстро делал свое дело. Но вот из груди его вырвался сдавленный крик, голова откинулась, и глаза остекленели.
– Вынесите тело! – распорядился Омендап. Предоставьте мне сообщить о его смерти!
Хатусу сидела в полном оцепенении. Внезапная смерть Ипувера вызвала в ее памяти воспоминания о страшных судорогах ее мужа перед статуей Амона‑Ра! Вспомнилось ей, как тело Тутмоса было перенесено жрецами в молельню при храме, а еще она вспомнила о дальнейших ужасных событиях.
Рахимер распорядился, чтобы все посторонние покинули зал. Остальные снова заняли свои места. Молча, с особой тщательностью и осторожностью все проверили накидки, мешки, личные вещи, используя кинжалы, трости или ручки мухобоек.
– Какой ужасный случай, – нарушил молчание Бейлетос.
– Случай! – в тоне Сененмута звучала презрительная насмешка. – Послушайте, неужели высчитаете, что это случайность? Что же, командующий Ипувер сам положил змею в свой мешок? Если так, то почему ее там не было в начале заседания?
– Ипувер был убит, – изрек Сетос. – Кто‑то подложил ему змею. Этот убийца настроен убивать и дело свое продолжит. Божественный фараон был не единственный, кто отправился к далекому горизонту!
– Согласен, – тяжелый взгляд Рахимера остановился на Хатусу. – Свершилось убийство, и я взываю к богу Тоту, чей голос правдив, чтобы он сорвал маску с убийцы и заслуженно покарал его, он сделал паузу, – или ее!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Убийцы – амеметы или «пожиратели» – расположились в пальмовой рощице неподалеку от храма Хатор. Место было глухое, и главарь амеметов не опасался, что кому‑либо попадется на глаза их маленький костер, совсем не лишний в такую прохладную ночь. Город спал, погруженный в ночную мглу. Изредка легкий ветерок приносил издалека окрик караульного. Время от времени со стороны реки подавал голос бегемот или над зарослями папируса вдруг взлетала чем‑то потревоженная птица, нарушая тишину хлопаньем крыльев. От Нила тянуло сладковатым запахом гнили. Вода начинала спадать, оставляя обширные пространства, щедро покрытые илом, который подсыхал под лучами солнца, а ночью затвердевал, также отдавая воздуху свой особый дух.
Амеметы чувствовали себя уверенно. Главарь объяснил, что от них требовалось. Никакой опасности. Им предстояло всего лишь убить нескольких часовых, после чего похитить бывшего начальника охраны фараона Менелото и тоже убить его.
Чтобы скоротать время, амеметы рассказывали друг другу разные истории. Но вот один из них достал их счастливый талисман. Это был большущий полудикий кот с заостренными ушами. Пойманный заранее скорпион дожидался своей участи, надежно завернутый в плотный кусок папируса. Из головешек был устроен небольшой огненный круг, в центр которого посадили скорпиона и туда же выпустили кота. После заключения пари один из амеметов начал обычный отсчет. Ставки делались на время, которое потратит кот на расправу со скорпионом. Животное двигалось быстро и уверенно, приученное убивать и получать в награду лакомые кусочки. Грациозно уклоняясь от жара головешек, обозначающих круг, кот точным движением толкнул скорпиона в бок, перевернул, затем последовал молниеносный удар когтистой лапы, и насекомое лишилось ядовитого хвоста, после чего его тело захрустело на кошачьих зубах. У большинства зрителей вырвался огорченный вздох. Кот действовал с особым проворством, и выиграть удалось немногим. А остальным пришлось расстаться с дебенами меди, заработанными нелегким ремеслом, и тешить себя надеждой на удачу в следующий раз.
– Настоящий убийца, – похвалил кота главарь. Он взял животное на руки и, прижав его к себе, задумался, глядя в небо. Он получил указания. Как и в прошлый раз, все было обставлено с такой же таинственностью. Но им заплатили золотом. Должно быть, тот, кто их нанял, бьт очень богатым человеком.
– Пора, пора, – тихо проговорил он.
С этими словами предводитель передал живой талисман своему заместителю. Костер быстро потушили. Амеметы облачились в свои черные накидки, прикрывая лица, как поступали жители пустыни. Двигаясь неслышно, не хуже, чем их кот талисман, они пересекли открытое пространство и двинулись дальше по узкой улочке.
Небольшой двухэтажный дом Менелото был окружен садом, обнесенным стеной. У ворот со стороны фасада стражник мирно спал, угостившись как следует дешевым пивом. Расправиться с ним не составило труда. Через несколько мгновений он остался лежать с перерезанным горлом: кинжал убийцы рассек его горло от уха до уха. Солдат, карауливший боковой выход, оказался более чутким, но поднять тревогу ему не дали. Амеметы накинулись на него и повалили, затыкая рот. Удары кинжалов продолжали сыпаться, пока тело его не замерло. Не успела кровь стражника остыть у них на руках, а они уже перебрались через стену и черным вихрем пронеслись через залитый лунным светом двор. Еще двое караульных расстались с жизнью. Печать на двери, выходившей во двор, была сломана, а за ней взломан и замок. Появившийся из‑за угла сонный офицер упал замертво, сраженный градом стрел. Главарь поспешил дальше, а его сообщники, следуя за ним, рассеялись в надежде прихватить по пути все, что попадется ценного. В считанные минуты крепко спавшего Менелото разбудили, полусонного заставили одеться и, подталкивая, вывели во двор. Ночной воздух прогнал остатки сна. Его обступали смутные силуэты. Менелото взял плащ, который сунули ему в руки. Взгляд его метнулся через двор и остановился на полуразрушенной опоре в углу. Если бы ему удалось туда добежать, он смог бы перебраться через стену и затеряться в лабиринте узких улочек.
– Ты должен пойти с нами, – потребовал скрипучий голос.
– Куда?
– В безопасное место!
Менелото стало ясно, что смерть стоит у него за плечами. Он взмахнул плащом, словно собираясь накинуть его, но вместо этого швырнул его в своих похитителей и тут же побежал прочь, отталкивая руки, пытавшиеся задержать его. Он успел достичь стены и перемахнуть через нее, когда первые стрелы засвистели ему вдогонку.

* * *

В Зале Двух Истин Амеротк недоуменно смотрел на Сетоса со своего кресла.
– Офицер Менелото бежал?
– Это очевидно, – развел руками прокурор короны. – Конечно, не обошлось без чужой помощи. Приставленные к нему стражники убиты.
Амеротк уставился в пол и задумался, не обращая внимания на испуганное перешептывание писцов и свидетелей. Мысленно он сравнивал Фивы с Нилом: город менялся на глазах, и в нем, как и в реке, возникали свои водовороты. Изменения сами бросались в глаза, когда утром он шел по городу в сопровождении Шуфоя, громко выражавшего свое недовольство. В воздухе явственно ощущалось напряжение. Караул у городских ворот бьт удвоен. Торговля на базаре шла непривычно вяло. Народ толпился у пивных и винных лавок. Шуфой рассказал ему последнюю новость. Накануне на заседании совета в Доме Миллиона Лет умер укушенный змеей Ипувер, честолюбивый уважаемый военачальник, командовавший полком Гора. Официально дело было представлено как роковая случайность. Но в разговорах между собой люди называли случившееся убийством и связывали смерть командующего с гибелью божественного фараона.
С одной стороны, побег Менелото вызывал у Амеротка облегчение, но, с другой – он жалел потраченное впустую время и сердился, что исчезновение Менелото помешало свершиться правосудию. Он пришел к единственному логическому заключению. Божественный фараон мог быть укушен змеей, но не той, чье высушенное тело представили ему в суде в качестве доказательства. Каким‑то образом его укусила другая змея. Но в этом ли все дело? Амеротк задумчиво прищелкнул языком. Бьта ли это случайность или произошло убийство, – вот в чем вопрос.
– Это дело должно быть отложено, – высказался главный писец Хемут. – Господин Амеротк, заключенный бежал из‑под стражи, и приговор не может быть вынесен.
Амеротк коснулся подвески с изображением Маат. Его охватил гнев. Это было правосудие фараона, орудие богов, а не игрушка для части дворцового совета.
– Суд может быть отложен, – запальчиво заговорил Амеротк. – Но я главный судья Зала Двух Истин и имею право высказывать свое мнение по поводу дела, представленного на мое рассмотрение. Здесь есть обстоятельства, которые глубоко затрагивают меня.
Зал замер. Положив руку на колени, Амеротк устремил взгляд на дальнюю стену и несколько мгновении молча смотрел на вырисованный символ – всевидящее око Гора.
– Во‑первых, мне сложно поверить в отсутствие связи между смертью фараона и богохульным, кощунственным осквернением его гробницы, которое произошло во время путешествия божественного фараона по Нилу.
Зал в ответ громко ахнул и заволновался.
– Во‑вторых, – сурово продолжал Амеротк, мне с трудом верится, что фараон умер от укуса змеи, найденной впоследствии на «Славе Ра». В третьих, я принимаю свидетельства со стороны как прокурора, так и отсутствующего в настоящий момент Менелото. Слова этих людей Правдивы. Они рассказали о том, что видели. Однако смерть фараона окружена тайной.
Сетос подался вперед всем телом, словно хотел перебить Амеротка, но судья решительным жестом остановил его.
– Решение вынесено не будет. Слушание откладывается.
Амеротк умолк и остался сидеть в своем кресле. Не говоря ни слова, Сетос поднялся со своего места с раздраженным вдохом. Поклонившись судье, а затем священному ларцу, он все так же молча удалился, и только его сандалии негромко стучали о плиты пола Зала Двух Истин. Амеротк щелкнул пальцами, давая знать, что заседание суда продолжается и будут рассмотрены другие дела. Амеротк сознавал, что Сетосу хотелось бы отвести его в сторону и поговорить о том, что он сказал в своем выступлении, но Амеротк был решительно настроен против того, чтобы его втянули в тонкую паутину интриг дворцового совета. У Амеротка было сильное желание высказаться по поводу смерти командующего Ипувера, но у него хватило благоразумия прикусить язык. Если бы его привели к присяге и потребовали его мнения, вот тогда он бы высказался. По его предположению, божественный фараон был убит, и с этим была связана смерть военачальника Ипувера. И кто же освободил Менелото? Причастен ли к этому дворцовый совет? Не поступил ли приказ таким способом быстро прервать щекотливое разбирательство, чтобы дело было снято и как можно скорее забыто? Или же Менелото, не надеясь на правосудие, сговорился с друзьями, чтобы они устроили ему побег?
Амеротк выпил маленькую чашу разведенного вина, поднесенную ему Пренхо, окинул взглядом писцов, которым волнение все еще мешало сосредоточиться.
– Заседание суда продолжается, – объявил Амеротк. – Перейдем к следующему делу!
То утро навсегда отпечаталось в памяти писцов. Главный судья Амеротк проводил разбирательство быстро и в приговорах не знал пощады. По решению суда женщина, убившая своего ребенка, должна была ходить с этим ребенком и семь дней сидеть на базарной площади для всеобщего обозрения. Не заняло много времени дело пяти пьяниц, осмелившихся помочиться в священный пруд храма богини любви Хатор. Без долгих разбирательств их отправили в Дом Тьмы, где их должны были отстегать плетью. Крупный штраф и запрещение торговать на городских базарах год и один день стали наказанием для купца, который продавал испорченное мясо, что послужило причиной смерти двух его покупателей. К полудню Амеротк решил, что достаточно усердно вершил справедливый суд божественного фараона, и закрыл заседание. Он встал с судейского места с чувством напряжения и злости и ушел в маленькую молельню при храме. Снимая подвеску, он вздрогнул, когда из полутьмы появилась чья‑то фигура. На незнакомце было одеяние жреца. Амеротк отметил сильные запястья и надменный наклон головы.
– Вам не положено здесь находиться, – сказал он, отворачиваясь.
– Ну, зачем же вы так, господин Амеротк? Неужели вам изменяет память?
Амеротк с улыбкой обернулся.
– Вы несколько располнели, господин Сененмут, но глаза и голос все те же. Как же я мог их забыть?
Они обменялись рукопожатием.
– Однако сюда имею доступ только я, – напомнил Амеротк.
– Именно поэтому я пришел сюда, – ответил Сененмут. – Я принес вам привет от ее величества, госпожи Хатусу, вдовы божественного фараона.
– Я знаю, кто такая госпожа Хатусу!
Сененмут вложил ему в руку маленький свиток папируса. Развернув его, Амеротк увидел внизу картуш и коснулся его губами. Послание было лаконичным и категоричным:
Господин Амеротк и его супруга Норфрет приглашаются сегодня вечером на пир в царский дворец, где господину Амеротку будут вручены кольцо и печать знаки того, что он принят в дворцовый совет. 
– Неожиданная честь, – проговорил Амеротк, поднимая глаза. Он рассчитывал увидеть Сененмута, но тот словно растворился в воздухе.

* * *

На исходе дня город купался в лучах заходящего солнца, когда Амеротк с Норфрет направлялись в колеснице в Дом Миллиона Лет. Норфрет тихо радовалась оказанной мужу чести.
– Ты должен его принять, – сжимая его руку, убеждала она. – Ты втянут в дворцовую политику, Амеротк, хочешь ты того или нет.
– Им хочется заткнуть мне рот, – лаконично выразил свое мнение Амеротк. – Они хотят заставить меня молчать либо купить. Побег Менелото, не говоря уже о внезапной смерти командующего Ипувер, для одного дня сложностей более, чем достаточно.
– К этим происшествиям ты не имеешь никакого отношения. Менелото был умелым солдатом. Он сбежал и сможет о себе позаботиться.
Амеротк вгляделся в лицо жены, выискивая признаки испуга или огорчения. Норфрет ответила ему взглядом, полным ледяного спокойствия.
– Ты знаешь правду, – решительным тоном говорила она. – Богам известна истина. И если мы знаем правду, то стоит ли беспокоиться, что скажут другие.
В итоге, как случалось всегда, она настояла на своем. Амеротку льстили и доставляли удовольствие скромные амбиции жены. Как признавалась сама Норфрет, ей нравилось ездить ко двору, где вовремя приемов можно было послушать разные разговоры и сплетни. Такую возможность нельзя было упустить. Амеротк поцеловал жену в лоб.
– Ты напоминаешь мне прекрасную тень, сжимая ее руки, объявил он.
– Значит, я – тень! – лукаво проговорила Норфрет, обвивая руками шею мужа, и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в нос.
– Тебе нравится бывать на таких собраниях, оставаясь при этом в тени. Ты любишь сидеть, слушать и наблюдать.
– Так я встретила тебя.
– А я – тебя. Помнишь? Тот вечер мы провели, наблюдая друг за другом.
Норфрет рассмеялась и поспешила из комнаты, не забыв попутно посоветовать ему надеть лучшие одежды.
Амеротк посмотрел в сторону, крепко держа поводья, обернув их вокруг запястья. На нем была новая накидка в складку и кольцо – знак звания. От парика он, как всегда, отказался. Ему вспомнилось, как в пору его службы в отряде боевых колесниц солдаты подсмеивались над офицерами, которые старались не отступать от моды, даже отправляясь в дозор в Красные земли. Норфрет, как всегда, была полна очарования как ночь. Она надела безупречный наряд из гофрированного полотна. Ее длинный черный парик украшали золотыe и серебряные нити. Дополняли наряд Норфрет серьги с аметистами и красивое, охватывавшее шею ожерелье из лазурита. Перегнувшись, она разговаривала с Шуфоем, который следовал за колесницей с зонтом в одной руке и тростью в другой.
– Можешь к нам присоединиться, Шуфой, здесь место найдется, – поддразнивала его она. – Это не боевая колесница, поэтому лошади в нее запряжены выхолощенные, так что в них нет ни искры огня.
– Не люблю я колесницы, – отвечал карлик. Не нравятся мне и разные пиры. Люди таращат на меня глаза и начинают задавать глупые вопросы: «Куда делся твой нос?» Мне на это так и хочется ответить: «В задницу твою!»
Норфрет расхохоталась и отвернулась. Амеротк покрепче ухватился за поводья. Понаблюдав за мирным колебанием малиновых султанов на оголовьях лошадей, он посмотрел вокруг. На пристани и по берегам Нила в любое время дня и ночи царило оживление. Торговали пивные лавки. Узкие улочки заполняли матросы и солдаты. Некоторые наведывались в дома свиданий, а другие с кружками в руках, покачиваясь, бродили по улицам без определенной цели, глазея на женщин и беззлобно переругиваясь. Они, конечно, поглядывали на Норфрет, но достаточно им было взглянуть на Амеротка, не говоря уже о двух солдатах охраны, сопровождавших супругов во дворец, чтобы заняться поисками более легкой добычи.
К ним подбежал самозваный маг, предлагая амулеты и чудодейственные палочки, защищающие от несчастий. Шуфой оттеснил его с обезьяньим проворством.
Наконец они достигли мощеной дороги, ведущей ко дворцу. Толпы зевак собрались здесь, чтобы посмотреть на приезжающих и уезжающих гостей. Напор толпы сдерживали лучники и солдаты из полка Исиды. Амеротк дернул поводья, и лошади прибавили шаг. Они быстро въехали сквозь ворота в обширные, щедро напоенные дворцовые сады настоящий рай с тенистыми дорожками, прудами, выложенными плиткой с орнаментом, и большими лужайками, где паслись прирученные газели и овцы. Помогая Норфрет сойти с колесницы, Амеротк одновременно давал указания конюхам, чтобы они распрягли лошадей, обтерли их и накормили, а потом уже отвели в конюшню. Их провели через главный вход, где на огромных настенных росписях были изображены военные подвиги фараонов, далее они прошли через зал колонн и видели отряды солдат, охранявшие вход в Дом Обожания – покои малолетнего фараона. Наконец они достигли огромного пиршественного зала. В нем были очень высокие потолки, а капители выкрашенных в темно‑красный цвет колонн имели форму золотых бутонов лотоса. В мягком свете алебастровых ламп, окрашенных в разные цвета, блестели украшавшие стены фрески – выполненные на гладкой оштукатуренной поверхности множеством разных красок деревья, красивые птицы с пестрым оперением, цветы и бабочки. Начертанные над ними на стропилах иероглифы желали собравшимся в зале здоровья, долголетия и процветания.
Амеротк обвел глазами массу гостей: женщин с открытыми плечами и мужчин, головы которых отягощали парики. Некоторые лица были ему знакомы: он увидел Сетоса, Рахимера, командующего войском Омендапа. Встретившись с ним взглядом, они едва заметно кивали и поворачивались к своим собеседникам. Молодые служанки, единственной одеждой которым служили крохотные набедренные повязки, обходили гостей, раздавая в знак приветствия цветы лотоса и предлагая маленькие блюда с лакомствами и вино или пиво в чашах, украшенных драгоценными камнями. Норфрет увидела знакомую и пошла к ней, взяв одну из предложенных чаш. Амеротк стоял недалеко от входа, когда в дальнем конце зала распахнулись двери и в наступившей тишине в зале появилась Хатусу. Амеротк с удивлением отметил, что она сильно изменилась за время траура после кончины супруга. Прежде он относил ее к женщинам, держащимся в тени, теперь же она выступа ла величественно, сложив перед собой руки: воплощение красоты в облегающем одеянии из полупрозрачного полотна. Лоснился умащенный душистыми маслами длинный парик, который венчала диадема со знаком царицы Египта. С тем же изображением было и серебряное шейное украшение. А на золотых браслетах грозно шипела кобра. Ногти на ее руках и ногах были ярко окрашены хной, а выбранная ею зеленовато‑голубая краска еще больше удлиняла темные миндалевидные глаза.
Хатусу поймала устремленный на нее изумленный взгляд Амеротка, и ее губы тронула едва заметная улыбка. Гости двинулись навстречу Хатусу, но она остановила их вежливым жестом и направилась к Амеротку. Изящная татуировка на ее обнаженном левом плече изображала богиню‑львицу Сехмет, несущую возмездие. Амеротку пришло в голову, что за царским нарядом Хатусу скрывалось предупреждение воина. Когда она остановилась перед ним и протянула руку, он собирался опуститься на колено, как предписывал дворцовый церемониал, но она покачала головой, останавливая его, взгляд ее был полон лукавства.
– Господин Амеротк, – низким грудным голосом заговорила Хатусу, – сколько же лет прошло с тех пор, как вы покинули двор моего отца: десять или двенадцать?
– Мне кажется, двенадцать, моя госпожа.
– В таком случае, добро пожаловать обратно.
Амеротк бросил взгляд в зал. Сановники, военачальники и писцы только делали вид, что увлечены разговором, а на самом деле все пристально следили за ними. В глубине зала у колонны Сетос рассказывал что‑то смешное Норфрет, держа ее за руку. Норфрет звонко рассмеялась, откинув голову.
– Я смотрела, как вы подъехали, – продолжала Хатусу. – Госпожа Норфрет, как всегда, блистает красотой.
– В таком случае, красота созерцала красоту, ответил Амеротк.
Хатусу вздохнула, сжимая выкрашенные в малиновый цвет губы. Амеротку показалось, что она сдерживает смех.
– Из вас никогда не получится настоящий царедворец, Амеротк, – кокетливо потупилась она. Ваша лесть слишком очевидна.
– Я – судья, – сказал Амеротк, – лесть не по моей части.
– Вам никогда не давалась лесть, – мягко заметила она. – Вы все так же пылаете страстью к госпоже Норфрет? Я обратила внимание, какими сердитыми взглядами вы всех одариваете. А, это вы, Сененмут.
К ним подошел надсмотрщик за царскими постройками, и Амеротк поразился тому, насколько свободно он держался. Сененмут встал рядом с Хатусу, словно член царской семьи, принц крови. Амеротк пожал протянутую руку.
– Прошу простить меня за поспешный уход сегодня утром, – извинился он. – Но я опасался услышать отказ, так как это создало бы для всех серьезные неудобства.
Он подал Хатусу маленький кожаный мешочек с вышивкой. Она вытряхнула себе на ладонь золотое кольцо и надела его на палец Амеротку. Гравировка на широком золотом ободе провозглашала его одним из «Друзей фараона», членом дворцового круга, которому предоставляется статус советника фараона.
– Это не подкуп, – глаза Хатусу смотрели холодно и жестко. – Вы нужны мне, Амеротк. Мне необходимы ваше умение размышлять, ваш умный совет. И буду с вами откровенной: ваш здравый смысл мне также пригодится.
Амеротк собирался поинтересоваться, зачем все это, но слуги уже начали раскладывать подушки с ковриками перед маленькими столиками, расставленными для пиршества. Легко коснувшись его руки, Хатусу удалилась.
К нему приблизились молодые рабыни. Одна надела ему на шею венок из цветов, а от куска густой душистой мази, предложенной другой девушкой, он отказался, в отличие от тех гостей, чьи головы венчали парики. Предложенные ароматные плитки они положили сверху на парики, чтобы позднее тающая мазь пропитала их приятнейшими из ароматов. Как было принято, мужчины сидели по одну сторону зала, женщины – по другую.
Пир начался. Чаши с вином не стояли на месте. Подавалось множество блюд из жареной говядины, курятины, гусятины, мяса голубей и разные сорта фигурно нарезанного хлеба. На кувшинах с вином в металлических оправах был отмечен год изготовления вина. Слуги не забывали откупоривать кувшины и следили, чтобы бронзовые с драгоценной отделкой кубки гостей подолгу не пустовали. Принесли салфетки и чаши для ополаскивания пальцев. Соседом Амеротка оказался командующий Омендап. Опуская в чашу пальцы, он подмигнул Амеротку.
– Добро пожаловать в дворцовый совет, – вполголоса проговорил он.
Амеротк ответил улыбкой. Ему не раз случалось встречаться с этим военачальником, человеком честным и порядочным. И он знал, что за грубоватым добродушием коренастого полнолицего Омендапа скрывается острый и гибкий ум. Он носил подвеску – золотой лотос, пожалованную ему фараоном за воинскую доблесть. Омендап наклонился поближе к Амеротку.
– Мы все наслышаны о вашем решении по делу бедняги Менелото. – Он сделал паузу, чтобы оглядеться, и продолжал, убедившись, что слуги не могли их услышать. – Вы сказали совершеннуюправду! Дело не стоило возбуждать.
– Почему же это произошло? – удивился Амеротк. – Разве вопрос не обсуждался советом?
– Супруга божества настояла! – Омендап повернулся и задержал взгляд на Хатусу, которая сидела выше остальных женщин на своем маленьком стуле, как на троне. – Мне казалось, что у нее больше благоразумия. Как бы то ни было, вы скоро познакомитесь с политикой дворцового совета. Существует два основных крыла. Рахимер, он сделал жест в сторону визиря: блистая великолепием усыпанного драгоценностями наряда, Рахимер вел о чем‑то разговор с главным писцом Бейлетосом. – Он желает стать регентом, и того же хочет Хатусу.
– И кто победит?
– Возможно, Рахимер. В его власти сокровищница, архив и храм Амона‑Ра.
– А что же госпожа Хатусу?
– У нее трое сторонников: Сетос, Сененмут, а теперь и господин Амеротк.
– Я не отношусь ни к каким группам.
– Неужели? – усмехнулся Омендап. – Вы приняли ее приглашение, на вас это кольцо. Мы всетеперь в игре.
– А вы с кем? – Амеротк указал рукой с кубком на военачальников.
– Мы еще не определились. Мы – солдаты и выполняем приказы. Нам известны слухи, что ходят по базарам, о том, что фараон умер и отправился на благословенный запад, что его наследник – ребенок, и что в совете раздоры. Шакалы считают, что сторожевых псов нет на месте, так что они попытаются разорить курятник.
– И кого поддерживаете вы?
Омендап придвинул подушки поближе.
– Симпатии мои на стороне госпожи Хатусу. В ней течет кровь Тутмоса, и мне не нравится Рахимер. Но вы знаете, как заведено у нас, солдат. Наше первое правило: не давать сражения, если поражение в нем неминуемо. А потому давайте выпьем… – Он чокнулся с Амеротком и продолжил: – И будем просить богов послать нам лучших дней.
Амеротк занялся угощением. Он старался разглядеть, где сидит Норфрет, но в этот момент появился гонец с небольшим сундучком, обитым медными полосами. Он опустился на колени у входа в зал, ожидая, чтобы его заметили. Слуга Рахимера, стоявший за стулом хозяина, жестом подозвал его.
– Что это? – поднял на него глаза Рахимер.
– Подарок, господин. От Аменхотепа. Великий визирь презрительно скривил губы.
Аменхотеп был жрецом в дворцовом храме покойного фараона Тутмоса II.
– Аменхотепу следовало быть здесь. Он – жрец храма Гора, и посещать собрания дворцового круга его обязанность.
Рахимер показывал свою власть, и зал притих. Приглашение на такой пир было равноценно приглашению на царский прием, и причина отсутствия должна была быть очень веской: болезнь или серьезное несчастье. Амеротк был сильно удивлен. Он несколько раз встречался с Аменхотепом, полным важности и собственной значимости маленьким жрецом. Его отсутствие на таком приеме выглядело в высшей степени странно.
– Возможно, это подношение в знак примирения, – пошутил главный писец. – Какое‑нибудь подходящее извинение, господин, за его отсутствие на наших заседаниях.
Рахимер пожал плечами и жестом подозвал слугу. Амеротк через плечо бросил взгляд на Хатусу. Она сидела бледная, и в глазах ее пылала ярость.
Подарок должны были передать ей. Она хозяйка на этом пиру и госпожа во дворце, и вмешательство Рахимера выглядело публичным оскорблением и красноречивым напоминанием, что бразды правления находятся в его руках. Слуга вынес сундучок вперед.
– Господин, его принес человек в черном одеянии, – пояснил слуга.
У Амеротка из рук вывалился кусок гуся. Слова о черных одеждах сразу вызвали в памяти хранившиеся там воспоминания. Из поступающих в суд сообщений ему стало известно о существовании гильдии убийц, «пожирателей», как их называли, которые сделали убийство своим ремеслом. Снова и снова при рассмотрении уголовных дел появлялись упоминания об этой кровожадной шайке, поклонявшейся свирепой богине Мафдет, и все они ходили закутанные в черное с головы до ног.
– Я принимаю дар, откройте сундук! – раздраженно хлопнул в ладоши Рахимер.
Печати сломали и подняли крышку. Амеротк собрался что‑то сказать соседу и повернулся к нему, и в этот момент зал огласил пронзительный вопль. Слуга достал подарок из сундучка и держал его словно зачарованный. Кровь еще продолжала капать с шеи. Охваченные ужасом гости взирали на отсеченную голову жреца Аменхотепа.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Пир завершился полнейшим хаосом. Две гостьи лишились чувств. Несколько мужчин, закрывая рты руками, поспешили прочь из зала, с трудом сдерживая тошноту. Голову запихнули назад в сундук. Были разостланы стражники в поисках человека, доставившего сундук, но он давным‑давно скрылся. Поддерживаемая Сетосом и Сененмутом, Хатусу навела порядок.
– Господа! – хлопнула она в ладоши, призывая к тишине. – Продолжать празднество нет смысла. Пиршество прекращается. Дворцовый совет должен собраться сейчас же в колонном зале!
Вошедшие слуги принялись убирать посуду и кувшины. Те гости, что не входили в совет, защитив себя знаком от дурного глаза, с большим облегчением покинули дворец. Амеротк распорядился, чтобы Шуфой отвез домой Норфрет. Омендап любезно предложил дать им в провожатые двух офицеров.
После отъезда жены Амеротк вернулся в пиршественный зал. На полу все еще стоял злополучный сундук весь в кровавых подтеках. Амеротк присел на корточки и заглянул внутрь: на него глянуло мертвое лицо с подкатившимися глазами и высунутым языком. Амеротк внимательно присмотрелся к месту отсечения: разрез был чистым, без зазубрин и сделан одним ударом.
– Что вы ищете?
На него смотрели Хатусу и стоявшие по бокам от нее Сетос и Сененмут.
– Госпожа, полагаю, что Аменхотепу отсекли голову уже мертвому. Срез чистый, и удар нанесла умелая рука. Посланец, доставивший сундук, был одет во все черное. Это дело рук амеметов, чье ремесло – убийство.
– Но зачем понадобилось убивать Аменхотепа? Сененмут опустился на корточки и заглянул в сундук на отрубленную голову.
– Вот и умолкли болтливые уста, – объявил он. И этим глазам больше не Окидывать меня бесцеремонным взглядом.
Амеротк покосился на Сененмута. Новоявленная «правая рука» госпожи‑фараона явно недолюбливал покойного жреца.
Хатусу пинком захлопнула крышку сундучка, а затем скомандовала:
– Идемте в колонный зал!
Зал был уже подготовлен: расставлены маленькие столы и стулья, образуя овал. Рахимер успел занять главное место, а по обеим сторонам расположились поддерживавшие его писцы и жрецы. Хатусу села там, где сидела накануне, а по правую и левую руку от нее устроились Сененмут и Сетос.
Амеротк выбрал место у самых дверей. Он чувствовал себя крайне стесненно и очень жалел, что оказался в этих стенах. Несмотря на выпитое вино и веселое начало вечера, теперь атмосфера в зале была угнетающей. Ненависть и зависть, усилившись многократно, стали почти осязаемы.
Жрец скороговоркой произнес положенное восхваление. Он сравнил лицо юного фараона с ликом бога Гора. Волосы его мягкостью уподоблялись небесам, левый глаз сравнивался с утренним солнцем, а правый – с солнцем в вечернюю пору. Жрец говорил о том, что слава Ра, наполняя тело фараона, несет свет и тепло народу Египта. Но, когда жрец умолк, не было и намека на обещанные им свет и тепло. Хатусу пошла в наступление.
– Господа, – вид у нее был настолько величественный, словно она восседала на троне. Жестом она пресекла намерение Рахимера перебить ее.
– Господин визирь, это царский дворец – Дом Миллиона Лет. Наш славный фараон пребывает в Доме Обожания. Я – его мачеха. Итак, как же обстоят дела? Мой супруг скончался от укуса змеи перед статуей Амона‑Ра. Военачальник Ипуверумер в этом зале, укушенный змеей. И вот сейчас во время пира сюда была доставлена отсеченная голова Аменхотепа, как жуткое напоминание или, возможно, предупреждение всем нам.
– На что вы намекаете? – плачущим тоном спросил глава Дома Серебра. – Умерли три человека.
– Нет, – возразил Сененмут. – Они не умерли, а были убиты.
– Убиты? – Рахимер, как коршун, склонил голову набок. – Вы хотите сказать, что смерть божественного фараона, не была случайной?
– Смерть командующего Ипувера точно не случайность, – заметила Хатусу. – И думаю, что Аменхотеп не с лестницы свалился.
– Господин Амеротк, – за улыбался через стол Рахимер, – мы все слышали о вашем мнении, – широким жестом охватил зал визирь. – Вы установили, покрайней мере, к собственному удовлетворению, что змея, найденная на борту «Славы Ра», не могла иметь отношения к смерти божественного фараона. Теперь мы все знаем, что божественный фараон прибыл в паланкине к стенам храма, где его встретила супруга.
Сененмут с шумом втянул в себя воздух и готов был вскочить, но Хатусу придержала его за руку.
– Я не говорил, что божественный фараон был убит, – поторопился уточнить Амеротк. – Такое дело на мое рассмотрение не предоставлялось. Я только постановил, что найденная на «Славе Ра» змея была не той змеей, что убила фараона.
– Но вы же еще говорили об осквернении гробницы фараона? – подал голос один из писцов Рахимера.
– Об этом известно всем Фивам, – ответил Амеротк. – Я высказал предположение, на что имею полное право, что кто‑то в своей злобе на божественного фараона дошел до богохульства.
– А что скажете о случае с командующим Ипувером? – спросил Сетос. – Как вы объясните его смерть?
– Насколько я понимаю, – Амеротк указал на мешок на одном из стульев, – и как говорят, дворцовый совет заседал здесь.
– Верно, – коротко ответил Рахимер.
– У Ипувера были с собой документы? – продолжал расспрашивать Амеротк.
– Были, – подтвердил Омендап.
– И в заседании объявлялся перерыв?
– Да, – ответил Сетос. – Мы собрали свитки и сложили в мешки. Вы хотите сказать, Амеротк, что кто‑то подложил в мешок змею во время перерыва?
Несколько писцов откликнулись на его слова презрительными смешками.
– А может быть, она туда сама заползла, – съязвил кто‑то из жрецов.
– А еще можно предположить, что змеи умеют летать, – в тон ему ответил Амеротк.
Его слова вызвали смех, который он оставил без внимания и невозмутимо продолжал:
– Решение напрашивается вполне логичное. Если бы змея заползла в зал или в храм, ее бы заметили. Если бы змея была на паланкине божественного фараона, ее бы увидели. Окажись она на ступенях лестницы или в преддверии храма Амона‑Ра, она также бьта бы замечена и уничтожена.
– И все же фараон умер от укуса змеи, – напомнил Рахимер.
– Не отрицаю. Но как, где и почему это случилось – остается большой тайной. И я хочу спросить вас. – Он сделал паузу и с трудом проглотил комок напряжения. – Скажите, случалось ли кому‑нибудь видеть или слышать о том, как человека, окруженного множеством людей, укусила змея, но змею эту никому найти не удалось?
Члены совета приглушенными восклицаниями выразили свое согласие, что такое невозможно.
– Тайна существует, – повторил свою позицию Амеротк. – И те же самые рассуждения верны и в отношении командующего Ипувера. Видел ли кто‑нибудь змею, убившую его, до того как он сунул руку в тот мешок? Видел ли ее кто‑либо из жрецов, писцов, солдат, членов совета? Позволите, господин визирь?
Рахимер кивнул. Амеротк встал, обошел зал, затем снял мешки с кресел и перевесил, а после этого обратился к Сетосу.
– Господин, вас называют Глаза и Уши Фараона. Я поменял мешки местами. Мог бы кто‑то, такой же, как вы, сообразительный и наблюдательный, сказать мне, где чей мешок?
Хатусу улыбнулась. Сененмут нетерпеливо барабанил пальцами по столу.
– В тот вечер, когда погиб Ипувер, – продолжал Амеротк, вернувшись на место, – убийца, поклоняющийся рыжеволосому Сету, богу разрушения, принес во время перерыва в зал змею в мешке для свитков. Господа, госпожа Хатусу, пойдите на базар и поговорите с магами, с заклинателями змей, которые привлекают народ своим умением обращаться с такими животными и этим зарабатывают несколько дебенов меди. Змею можно переносить в мешке или корзине. Движение укачивает и успокаивает ее. Змея лежит, свернувшись в кольцо. Она еще спокойнее, если ее незадолго перед этим покормили. 
– И она вела себя спокойно, пока Ипувер не сунул руку в мешок, – предположил Омендап.
– Это движение разбудило спящую змею и привело в ярость, – продолжил свое объяснение Амеротк. – Она была готова к нападению. И все же, может быть, кто‑то заметил и вспомнил, что мешки кем‑то перевешивались? Или переставлялись стулья? Установил ли кто‑либо из присутствующих, – Амеротк говорил медленно, подбирая слова, – что змея появилась именно из мешка, принадлежавшего Ипуверу?
– Нет, мы не проверяли, – ответил Сетос и указал на Омендапа. – Вы занимались выносом тела и доставкой его в город мертвых?
– Я также захватил бумаги Ипувера, но тогда я не приглядывался, что и где, – краснея от смущения, признался Омендап.
– Вот именно, – с сарказмом заметил Сененмут.
Командующий Омендап, поддержанный своими военачальниками, был готов немедленно ответить на резкий выпад. Сетос прекрасно понимал, как важна Хатусу поддержка военных чинов, поэтому нельзя было допустить, чтобы они сочли себя оскорбленными, и он не замедлил вмешаться.
– Господин Амеротк, заметно, что вы много знаете о змеях.
– А также о преступлениях, – язвительно прибавил Рахимер.
– Господа, в Фивах только и говорят, что о смертях от змеиных укусов. Я поразмыслил над услышанным. Мое предположение может быть неверным, но в нем есть логика.
– И каковы же ваши выводы? – поинтересовалась Хатусу. – Если ваши рассуждения, господин Амеротк, верны и мешки подменили?
– В таком случае, госпожа, убийца должен находиться сейчас в этом зале. Вы все это понимаете. Ни солдаты, ни слуги к этому не причастны. Кто‑то принес сюда мешок со змеей и держал у себя, а затем повесил на спинку стула, на котором сидел Ипувер.
– Продолжайте! – повелительным тоном потребовал Рахимер.
– Мы предполагаем, что убийца среди членов совета, – играя кольцом с изображением Маат, Амеротк просил ее о помощи, о том, чтобы божественное перо истины и мудрости коснулось его губ и сердца. – И возникает следующий вопрос: «Зачем это понадобилось?»
Продолжить Амеротку не дал неистовый стук в дверь. В зал вошел начальник караула нубиец – метис в кожаном схенти. На перевязи для меча, перекрещивавшей его открытую грудь, висел знак полка Осириса. Он обратился не к Рахимеру, не к Хатусу, а к командующему Омендапу.
– Ваши указания выполнены. – И какие результаты?
– Мной были посланы поисковые группы вдоль берега до старого храма. В тростнике было найдено тело Аменхотепа. Из одежды на нем оказалась только набедренная повязка. А опознали его по обручу на руке.
– Что‑нибудь еще? – требовательным тоном спросил Омендап..
– Да, господин. Один из посланных солдат– лекарь, он учился в Доме Жизни. Тело распухло и потеряло цвет…
– Остается удивляться, что до него не добрались крокодилы! – не удержался от язвительного замечания Бейлетос.
– Аменхотепа пять или шесть раз укусила в ногу гадюка, – закончил свой доклад солдат.
– Пусть тело и голову отправят за реку в Город мертвых, – распорядился Рахимер. – Аменхотеп готовил себе гробницу. Передай нашему служителю там, чтобы тело Аменхотепа было погребено как полагается. Расходы берет на себя Дом Серебра.
Солдат удалился.
– Время саранчи – лихолетье, – негромко заметил один из жрецов. – Пора смерти и опустошения. Сехмет‑разрушительница шествует по царству Обеих Земель. Внутри хаос. От границ веет бедой.
И словно в подтверждение его слов, солнечный свет померк, когда облака поглотили закатное солнце. Амеротк гадал, прав ли в своих предсказаниях жрец. Ему вспомнились рассказы бабушки о том, как каждый день Амон‑Ра проезжал по небу в своей золотой колеснице. Ночью бог солнца спускался в Дуат. В этом подземном царстве поджидал его, чтобы уничтожить, огромный и ужасный бог змей Апоп. «Неужели все случится снова, – думал Амеротк. – Неужели после этих убийств, совершенных с помощью змей, Обеим Землям вновь придется стать свидетелями разрушений и кровопролитий, как и в те времена, когда фиванские цари вели сражения, чтобы выдворить гиксосов?»
– Мы все опечалены смертью Аменхотепа, новы не закончили со своими выводами, – нарушила молчание Хатусу.
– Да, не закончил, – подтвердил Амеротк, отодвигая столик. – У нас три смерти: в двух случаях, несомненно, было совершено убийство. Все три смерти вызваны змеиными укусами. Мы не знаем, кто это совершил и почему. Поэтому следует обратить внимание на жертвы и подумать, что их может связывать.
– Я полагаю, такая связь очевидна, – нарочито медленно протянул Бейлетос.
Он махал своей мухобойкой, как будто слова Амеротка были чем – то назойливым и раздражающим, как мухи, от чего можно было отмахнуться.
Если Бейлетос рассчитывал, что его язвительность получит поддержку Великого визиря, то он просчитался. Рахимер с пристальным вниманием смотрел через зал на Амеротка.
– Очевидно, что все жертвы, включая божественного фараона, входили в дворцовый совет, высказал свое предположение Рахимер. – А что еще общего между ними?
– Эти смерти, а также осквернение гробницы фараона связаны общим моментом. Это возвращение божественного фараона после побед над народом моря в Дельте Нила. Победоносным и блистательным стал его поход к Великому Морю, – продолжал Амеротк. – Теперь скажите, сопровождал ли его Ипувер?
Зал откликнулся хором утвердительных возгласов. – И Аменхотеп также был там?
– К чему вы клоните, Амеротк?
Судья сделал недовольную гримасу и продолжал задавать свои вопросы.
– А не было ли каких‑нибудь происшествий на обратном пути фараона из Дельты в Фивы?
– Каких, например?
– Может быть, случилось нечто особенное?
Возможно, божественный фараон говорил о своих планах, о том, что намеревался сделать после возвращения? Или, – Амеротк посмотрел на Хатусу, – может быть, в его отсутствие что‑то произошло здесь, в Фивах? Я всего лишь строю предположения. У меня нет доказательств, даже намека на свидетельство, что нечто действительно произошло.
Члены совета начали негромко переговариваться. Сененмут, перегнувшись, что‑то шептал Сетосу, ко торый в ответ отрицательно качал головой. Амеротк посмотрел на Хатусу. Погруженная в свои мысли, она выглядела озабоченной, даже испуганной. Губы ее беззвучно шевелились, моргали глаза. Ему припомнился слух, ходивший о супруге фараона, и пришли на память воспоминания о жизни при дворе.
– Слишком много сладости. Это не к добру, так однажды сказал о ней один из царских пажей.
Амеротк вспомнил, как поговаривали о том, что Хатусу подчинила себе своего единокровного брата и супруга Тутмоса II. По правилам, Хатусу следовало сопровождать Тутмоса в походе в Дельту, но в знак особого доверия он оставил ее в Фивax, чтобы она держала под своим контролем правительство и следила за делами в городе. Стояла ли за всем произошедшим Хатусу? А с ней и этот жрец Сененмут? Может быть, она вела какую‑то тайную игру, чтобы захватить власть и управлять Фивами, царством и империей за его границами?
– Ничего плохого не случалось. Я не припоминаю ничего подобного, – заговорил Рахимер, жестом призывая к тишине. – Божественный фараон плыл по Нилу на корабле «Слава Ра». На пути он сделал остановку в Саккаре, где посетил пирамиды и заупокойный храм своих предков. Он принес в жертву богам несколько плененных князей и продолжил путешествие.
– А не было ли заметно после этого перемен в его настроении или поведении?
– Божественный фараон был человеком сдержанным, не склонным к откровениям, – важно изрек Рахимер. – Ему были чужды болтовня и сплетни. Он был бледен, иногда ему нездоровилось. Он говорил, что не чувствует твердости в ногах, но у него была падучая болезнь. Он был отмечен богами, И во время трансов у него были видения..
– Госпожа, – взгляд Амеротка остановился на Хатусу. – Ваше Величество, – он произнес титул с особым нажимом. – Ваш супруг отмечал что‑либо особенное в своих письмах?
– Он писал, что Ра улыбнулся ему, писал о победах, о том, как крушит врагов и как сильно скучает по жене и семье.
Амеротк опустил голову. Хатусу ничего нового ему не сообщила, но дала понять совету, насколько они были близки с божественным фараоном.
– Он был молчалив, – поделился своим наблюдением Омендап. – Во время путешествия болезнь его о себе не заявляла, но он был глубоко погружен в свои мысли. Постойте. – Он поднял свой серебряный топорик – знак должности. – Я припоминаю, кое‑что действительно случилось. Вспомните, вскоре после того, как «Слава Ра» направилась в Фивы, мы оставили фараона. Большинство из нас, – он указал на писцов и жрецов, – а также я, высокочтимый великий визирь и господин Сетос все мы были посланы вперед, чтобы подготовить его встречу в Фивах. Я не помню, чтобы фараон приносил жертвы кому‑либо из богов; я вспоминаю, что в день, когда он сошел на берег, кто‑то из охраны тоже это отметил.
– Это бессмыслица! – вскинул руку сидевший по соседству с Бейлетосом жрец Амона.
Рахимер кивком дал ему слово.
– Я сопровождал божественного фараона из Саккары. Верно, что он не приносил жертву, но он не покидал корабль до самых Фив.
– Значит, он не посещал никакие другие храмы или святилища? – спросил Омендап.
– Нет, – ответил жрец. – Он оставался на барке. Большую часть времени проводил под своим навесом на троне, но иногда выходил помочиться. Можете спросить у стражей. Часто он выходил на корму, туда выносили коврики с подушками, и он сидел там, глядя на звезды, простирая к ним руки. Надо сказать, – продолжил усмехнувшись жрец, что божественный фараон по возвращении в Фивы все время молился. Не знаю, что имеет в виду господин Амеротк. Я один из жрецов дворцового храма. За время, пока божественный фараон отсутствовал в городе и во дворце, я не заметил, чтобы произошло нечто плохое.
Рахимер собирался что‑то сказать, но Хатусу резко встала, пресекая его попытку. За ней поднялись Сененмут и Сетос. Амеротку не оставалось ничего другого, как последовать их примеру. Хатусу хранила молчание. Она стояла скрестив на груди руки: так поступал фараон, прежде чем заговорить. Это был прямой вызов остальным членам совета. Хатусу напоминала, что она вдова фараона, что она царской крови, и все должны были встать вслед за ней, как того требовали правила церемонии. Рахимер плотнее придвинулся к спинке кресла, не собираясь отвечать на вызов. Омендап усмехнулся, подмигнул своим военачальникам, и они медленно поднялись со своих мест. Затем встали писцы и жрецы. У Рахимера не осталось выбора. Поднимался он неторопливо, сжимая в руках жезл – знак своей должности. Лицо визиря оставалось бесстрастным, но в глазах горела ненависть.
– Эти речи о божественном фараоне растревожили мне сердце и опечалили душу, – заговорила Хатусу, опуская руки. – Заседание совета переносится, но мы желаем, чтобы причину смерти военачальника Ипувера и жреца высшего ранга Аменхотепа расследовал господин Амеротк, главный судья Зала Двух Истин. – Она изящно моргнула подведенными сурьмой глазами. – Он должен отчитываться о результатах непосредственно передо мной. А сейчас я и мои советники обсудим с ним некоторые вопросы в тесном кругу в моих покоях.
– А как же другое дело? – поинтересовался Рахимер.
– Какое дело? Великий визирь, нет дел, которые не могли бы подождать до утра. Командующий Омендап, полки находятся у стен Фив?
– Там полки Исиды, Осириса, Гора и Амон‑Ра, – ответил он. – А полк Сета и Анубиса расположились в оазисе к югу, – продолжал Омендап, играя рукоятью серебряного топорика. – Однако под началом великого визиря войска наемников следят за порядком в Фивах. Как я полагаю, – лукаво добавил Омендап, – они стоят лагерем на лугах и полях Дома Серебра и храма Амона– Ра.
– Они там, чтобы обеспечить защиту города в эти беспокойные времена, – пояснил Рахимер. Хатусу кивнула, облизнув губы.
– Для полной нашей защиты, великий визирь? – Да, госпожа, для полной нашей защиты.
Остальные члены совета не торопились расходиться, делая вид, что поправляют одежду и собирают свои вещи со столов. Так или иначе, но все они знали, что военная мощь Египта сосредоточена вокруг Фив. Мечи вынуты из ножен. А когда они будут пущены в ход – это лишь вопрос времени и удобного случая. Совет расколот противоречиями, и скоро столица царства, а за ней и вся империя окажутся ввергнуты в пучину междоусобной войны.
– Может быть, будет лучше всего, если перед войсками пред станет божественный фараон, во главе торжественной процессии, которая прошла бы через весь город, – предложил Бейлетос, кривя в угодливой улыбке полное лоснящееся лицо. Жрецы храма Амона – Ра и солдаты‑наемники обеспечили бы ему надежную охрану.
Хатусу ответила ему улыбкой, при этом верхняя губа ее приподнялась, словно у готовой зарычать собаки. Она смотрела на Рахимера с Бейлетосом, стараясь усмирить кипящие в ее душе чувства. Ей были понятны их намерения. Стоило малолетнему фараону один раз появиться за пределами дворца, и наемники с жрецами откроют ему все пути.
– Божественный фараон, – начала она и продолжила, выдержав паузу. – Божественный фараон подумает над вашим предложением, но он мал годами, а сейчас по городу ходит болезнь. Я считаю, ему будет лучше остаться в Доме Обожания. Все же я прислушаюсь к вашему совету, главный писец. Богам известно: мы живем в тревожное время. Командующий Омендап, я хочу, чтобы вы распорядились разместить крупные силы в парках дворца, но возглавляющий их офицер будет отвечать непосредственно передо мной.
Во взгляде Омендапа отразилось упрямое намерение ответить отказом. Хатусу опередила его. Онащелкнула пальцами, и Сененмут, сразу же отодвинув стол, направился к Омендапу и вложил ему в руку свиток. Омендап развернул его и, увидев царский картуш, приложил его к губам.
– Это не мое пожелание, – сладким голосом добавила Хатусу, – а божественного фараона. Его слово было первым.
Омендап поклонился.
– Желание божественного фараона должно быть исполнено. Я буду наведываться сюда ежедневно, чтобы убедиться, что мои солдаты в добром здравии.
– Вам здесь всегда рады, – улыбнулась Хатусу. Господа! – И с этими словами она покинула зал вместе с Сененмутом и Сетосом.
Заседание моментально прервалось. Aмepoтк отметил, как много советников обступили Рахимера, перешептываясь и негромко переговариваясь. Омендап держался в стороне, но двух военачальников Бейлетос вовлек в оживленный разговор.
«Быть междоусобной войне», – размышлял Aмepoтк. Он видел, как ненавидят друг друга Хатусу и Рахимер. Кому‑то из них придется умереть.
Он представлял, что произойдет, если в противоборство вступят войска. Обитатели районов, прилегающих к пристани, поднимут бунт. Он решил, что Норфрет с детьми должна покинуть город. Он отправит их на север, где они найдут убежище в храмах Мемфиса. Когда заговорят мечи, в Фивах не останется места правосудию.
– Господин Aмepoтк?
Из раздумий его вывел голос пажа, который стоял в дверях и махал ему рукой. В другой ситуации Амеротк счел бы такое обращение грубостью и отзываться бы не стал, но на него смотрели Рахимер и все остальные, и ему приходилось принимать решение. Если бы он покинул дворец, то обе стороны посчитали бы его своим врагом. Останься он взале, его бы отвергла Хатусу, а если он пойдет за пажом, Рахимер причислит его к сторонникам Хатусу. Амеротк взглянул на Омендапа. Командующий взглядом указал на дверь. Aмepoтк решительным жестом отодвинул стул и вышел из зала вслед за пажом.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Амеротк шел за пажом по галерее. Огромные фрески по обеим сторонам рассказывали о славных победах Египта над врагами. Голубые с золотом колесницы мчались по телам поверженных нубийцев, ливийцев и воинов из страны Пунт. Охваченные ужасом, смотрели азиаты на триумф фараона и мощь египетской армии. По краю росписей шли восхваления.
«И простер он свою десницу. Он, золотой сокол Гора, налетел на врагов своих. Он сломал им шеи. Он расколол им черепа. Он взял их золото и сокровища. Он заставил дрожать землю пред именем своим».
Амеротку подумалось, не станут ли эти надписи эпитафией славе Египта. Фараон еще ребенок, дворцовый совет расколот, а теперь убийственная ненависть вспыхнула меж теми, кто правит Фивами.
Шедший впереди мальчик – слуга свернул направо и остановился. Стражи у дверей стояли во всем своем церемониальном блеске: их головы венчали красно‑белые головные уборы; они были в бронзовых панцирях и кожаных схенти. Эти солдаты принадлежали к одному из отборных полков. В одной руке они держали щит, в другой – обнаженный меч. Паж шепнул что‑то одному из стражей, после чего бронзовые двери отворились, и Амеротк в сопровождении все того же пажа вошел в личные покои Хатусу, где было прохладно и светло. Пастельные тона стен давали отдых глазам после обилия батальных сцен на фресках галереи. Воздух был густо пропитан запахами кассии и других благовоний, в сочетании с тончайшими ароматами цветов в горшках и венках, расставленных и развешанных вокруг. Обстановка не занимала много места. Привлекали красотой несколько золотых и серебряных статуэток. Кресла и стулья из полированного дерева украшала инкрустация черным деревом и слоновой костью.
Оставив Амеротка ждать, паж вышел через боковую дверь. Он попытался избавиться от сковывавшего его напряжения, рассматривая картины, где изображались рыбаки, забрасывающие сети в воды Нила, и обнаженные танцовщицы, стройные и гибкие, в густых, пышных париках. Колебание света создавало впечатление, что девушки грациозно движутся В своем нескончаемом танце под перезвон систр, хлопая в такт в ладоши.
– Господин.
Знакомый уже паж приглашал его войти. Амеротк последовал за ним и, переступив порог, едва сдержал возглас изумления. В маленькой комнате росписи на стенах оставались в тени, не различимые в свете двух ламп, установленных по сторонам большого, похожего на трон кресла под балдахином из золотой парчи. Восседавшая в нем Хатусу крепко сжимала подлокотники в форме рычащих леопардов. Ее ноги стояли на скамеечке, покрытой золотой парчой с изображением богини Маат, победно восседавшей на одном из ужасных демонов подземного царства. По обеим сторонам от Хатусу сидели Сененмут и Сетос.
Амеротк прекрасно понимал, что Хатусу выбрала именно эту комнату, чтобы создать впечатление ее собственной царской власти. Будь на ней голубая или двойная корона, а в руках – плеть и скипетр, она бы выглядела совсем как фараон, вершащий суд. Даже выражение лица ее изменилось: от мягкости и кокетства не осталось и следа. Ее глаза гневно сверкали, губы были яростно сжаты. Амеротк взглянул на Сетоса и преклонил колена. Он воздавал ей не больше почестей, чем полагалось, но в памяти его хранилось предостережение Омендапа. Хатусу ясно давала понять, что регентом должна стать она. А еще у него закралось подозрение, не хочется ли ей также стать и фараоном.
– Ваше Величество, вы посьшали за мной, ровным тоном проговорил Амеротк.
– Если не хотите, можете уйти, господин Амеротк!
В тоне Хатусу чувствовалось напряжение. Амеротк со вздохом поднялся и скрестил руки на груди. Во взгляде Сетоса читалось предостережение. Он едва заметно покачал головой, давая сигнал Амеротку следить за своими словами. Эти подсказки совершенно не понравились Амеротку.
– Я главный судья в Зале Двух Истин, – ответил он. – Я представляю правосудие фараона.
– Вы всегда были прямым и несгибаемым, как столб. – Теперь уже Хатусу улыбалась, сменив свою величественную позу на более непринужденную – Помните, Амеретк? Вы когда‑то не…е…много заикались, – намеренно запинаясь, сказала она. – Не забыли?
– Я помню, как меня дразнили, Ваше Величество. Как не помнить. Вы и ваша любимица‑кошка. Серая, как мне кажется, верно? Во взгляде ласка, но очень острые коготки. Иногда было трудно различить: где хозяйка, а где ее любимица.
Сетос тихо ахнул. Но Хатусу удивила его. Вместо вспышки гнева в глазах ее зажглись озорные огоньки.
– Вас всегда отличали резкость и прямота, Амеротк. От заикания вы избавились, но у вас все такое же непроницаемое лицо, вы по‑прежнему пылаете страстью к Норфрет и сохраняете решимость следовать правде. Неужели вам все это никогда не надоедает?
– Ваше Величество, я воспитывался при дворе вашего отца, и если я испытываю нечто подобное, то у меня достаточно хорошие манеры, чтобы это скрывать.
Амеротк чувствовал, как в нем копится гнев, который мешает дышать. Ему хотелось пройтись и дать выход чувствам. В то же время он ощущал в себе какую‑то детскую неопределенность: был ли он рассержен или просто испуган?
– Некоторые назвали бы вас дерзким, – подал голос Сененмут. Он сидел в ленивой позе, положив руку на кресло‑трон, и так ласково его поглаживал, что у Амеротка закралась мысль, а не хочется ли приспешнику Хатусу самому сидеть там.
– Простите? – Амеротк склонил голову набок, делая вид, что не понимает слов Сененмута.
– Господин Амеротк, – повторил он, – некоторые назвали бы вас дерзким.
– В таком случае, многие бы сказали, что между нами много общего.
Хатусу со смехом вскочила со своего трона. Она подошла к Амеротку и прижалась к нему. В полумраке комнаты Амеротку показалось, что они перенеслись в прошлое, он снова молод и его дразнит маленький бесенок из семейства фараона. Она так прижалась к нему, что он чувствовал запах ее пота, ароматы дорогих мазей и масел, которые источали ее одежды и тело. Поцеловав его в щеку, Хатусу вернулась на свой трон. Она сидела, сутулясь, не довольно поджав губы.
– Что вы хотите, Амеротк?
– Чтобы меня оставили в покое.
– Нет, как, главный судья?
– Я желаю долголетия, и здравия, и процветания божественному фараону, а также спокойствия при его дворе.
– Амеротк, – вступил в разговор Сетос, – не нужно громких слов. Если говорить прямо, то черта была проведена. С какой стороны стоите вы?
Амеротк поднял брови.
– Боюсь, что я остался на том же месте, где был до того, как эта черта проводилась.
– Вы лжете! – не мог не вмешаться Сененмут. Амеротк гневно шагнул в его сторону, и Сененмут тут же спохватился и поспешил исправить ошибку.
– Прошу прощения, – извинился он, поднимая вверх руки. – Вы кто угодно, только не лжец. И если только вы не глупец, то я думаю, что вы человек честный. – Он криво усмехнулся. – Немного, правда, ханжа, и довольно чопорный. Но что, если в царстве разразится междоусобная война?
– Я буду поддерживать фараона против его врагов, – ответил Амеротк.
– И кто же враги фараона? – вопрос Хатусу прозвучал громко и резко. Она вытянула руку и разжала ладонь.
Амеротк увидел царский картуш малолетнего фараона. Эти иероглифы нельзя было спутать: они изображали бога мудрости Тота, тронное имя фараона и двойную корону Египта.
– Что гласит закон? – спросила она требовательным тоном.
– Тот, у кого находится картуш, печать Египта, выполняет божественную власть Амона – Ра, – ответил Амеротк.
– Печать у меня, – сказала Хатусу. – Эти глупцы в совете считают, что пасынок меня ненавидит и не признает. Это не, так!
Амеротк склонился и поцеловал картуш.
– Чем могу служить вам я, Ваше Величество?
Вот, рядом с вами, – он указал на Сетоса, – Глаза и Уши Фараона. Если требуется отыскать врагов…
– Вот оно что! – улыбнулась Хатусу. – Вы полагаете, что вы здесь для того, чтобы выполнять роль цепной собаки фараона – лаять и скалить зубы? Ее тон стал сухим. – Я просто хочу провести расследование причин этих смертей.
– Зачем?
– Затем, что убийца мог наметить своей целью любого в зале.
– И все же зачем? – допытывался Амеротк.
– Фараон еще ребенок, – вступил в разговор Сетос. – Возможно, кто‑то из членов совета считает, что может пройти через море крови и добиться контроля над египетским троном.
– У меня другое мнение, – возразил Амеротк. Ваше величество, я полагаю, что эти смерти как‑то связаны с кончиной вашего супруга. Он умер первым, как только вернулся в Фивы, и вскоре последовали другие смерти.
– Но почему?
Амеротк пожалел о своей прежней враждебности. Теперь она выглядела беззащитной и смущенной, а в глазах стоял страх. Амеротк понимал, что ей было что‑то известно.
– А если вы найдете убийцу, что тогда? – поинтересовался Сененмут.
– Если мне это удастся, мы получим преступника, причину и мотив. Но задача не из легких. Если я начну со смерти божественного фараона, то вынесу решение о невиновности Менелото.
– Так вы беретесь за мое поручение? – спросил Хатусу.
– Да.
– И вы будете сообщать о ходе расследования лично мне?
– Да, Ваше Величество, если вы того желаете. Но, если я принимаю это поручение, госпожа, я должен вначале задать несколько вопросов вам.
Хатусу поглубже уселась в кресле.
– Но… – Она запнулась на этот раз совершенно искренне и улыбнулась, теперь уже насмехаясь над собой. – Но я ничего не знаю. Я встретила божественного фараона на ступенях храма Амона‑Ра. Мы вместе вошли внутрь. Потом он упал и умер у меня на руках.
– А он ничего не сказал?
– Нет, ничего! – она решительно покачала головой.
«Она лжет»: – решил Амеротк. Он посмотрел на Сененмута, гадая, много ли тому известно.
– Я был в толпе за стенами храма, – заявил Сененмут. – Я не входил в окружение божественного фараона.
– А я находился еще дальше, – пошутил Сетос. – Я в то время б в городе и присматривал за толпaми в районе пристани.
– Божественный фараон скончался в полдень, что было потом? – продолжал спрашивать Амеротк.
– Золотую плоть божественного фараона перенесли в ближайший заупокойный храм. Был вы зван лекарь.
– Какой лекарь, Пий? – уточнил Амеротк.
– Нет, это был старик из Дома Жизни. Он проверил, есть ли биение жизни на шее и груди, затем положил зеркало к его губам. Он сказал, что душа покинула тело.
– А что потом?
– Потом снаружи был ужас и хаос, – повела плечами Хатусу. – Казнили пленных, во дворе появились дурные знаки и знамения: с небес начали падать голуби.
– Да, я об этом слышал. В чем было дело? Хатусу поморщилась.
– Одни называли это знамением. Другие считали, что птиц ранили охотники. Они смогли пролететь над городом, но стены храма оказались для них слишком высокой преградой.
– Их искали? Я имею в виду охотников. А были там другие птицы?
Хатусу покачала головой.
– Не знаю. Я оставалась в храме с телом мужа до самых сумерек. Мне не хотелось верить, что он умер. Я не могла смириться с мыслью, что он отправился к далекому горизонту. Мне казалось, что произошла чудовищная ошибка.
– К вам туда кто‑либо заходил?
– Да, несколько человек. Рахимер, командующий Омендап, другие члены совета. Они задавали мне вопросы, не помню теперь какие.
Амеротк кивнул. Хатусу рассказала то, что предполагали дворцовые правила. Фараон умер, его царица оплакивала его в одиночестве. Бальзамирование, подготовка к погребению в соответствии с обрядами, начиналось после наступления сумерек.
– Затем был вызван Пий?
– Я раздела тело. Корона упала с головы божественного фараона, но ее принесли в заупокойный храм вместе с ним. Я сняла с него схенти, панцирь, воротник‑ожерелье и сандалии, а потом накрыла полотном. Когда стемнело, пришел Пий и бальзамировщики, чтобы увезти тело.
– Тогда и был обнаружен след укуса?
– Да, на левой ноге фараона, над пяткой.
– Кто первым заметил след?
– Пий. У него возникла нелепая мысль, что фараон мог находиться в глубоком обмороке. – Хатусу развела пальцы и следила, как заблестели, оказавшись на свету, перстни‑змейки. – Остальное вам известно. Я вызвала Сетоса. По его распоряжению на корабль бьши посланы солдаты. Там под помостом нашли свернувшуюся змею. Она такая маленькая, а вызвала целую бурю.
– А почему было выдвинуто обвинение против Менелото?
– Господин Сетос не советовал этого делать. Но чувства мои были в смятении, мной овладел гнев.
Я считала и продолжаю считать, что Менелото недобросовестно отнесся к своим обязанностям, и это стоило фараону жизни.
– Я бы дал тот же совет, что и Сетос, – проворчал Сененмут, – но в то время моего совета никто не спрашивал.
Рука Хатусу соскользнула с подлокотника и коснулась колена Сененмута.
– Менелото был посажен под домашний арест, и дело передали вам на рассмотрение.
– Проводился ли розыск Менелото? – спросил Амеротк.
– На розыски были отправлены шпионы и дозорные, но не исключено, что он может находиться среди жителей пустыни или с троглодитами в Красных землях.
Сетос встал, подвинул стул вперед и жестом пригласил Амеротка сесть. Судья сел. Чувствовал он себя неуютно, но внутренне был доволен. «Это у меня хорошо получается, – думал он, – решать задачу, анализировать полученные сведения. Но велика ли в них доля истины? И, если я потяну за ниточку, как далеко она потянется и что при этом откроется?»
– Менелото улетучился, как дым, – с усмешкой заметил Сененмут. – Хотите вина, господин Амеротк?
Судья отрицательно покачал головой.
– Я достаточно выпил во время пира.
– В зале совета вы намекали, Амеротк, что посещение фараоном пирамид Саккары имело особое Значение. Определенно, такое предположение имеет основание, оно не явилось из пустоты.
– Конечно, это не плод моей фантазии, – подтвердил Амеротк. – Помните, перед судом над Менелото я прочитал письменные показания. После великих побед, одержанных фараоном в Дельте, ничего существенного не произошло. В своих письменных показаниях Менелото указывал, что фараон ликовал по поводу своих великих побед, но после Саккары его настроение изменилось: он стал молчаливым, погрузился в свои мысли. На заседании совета это также было отмечено.
– Это правда, – согласился Сетос. – Хотя после возвращения фараона на «Славу Ра» меня вместе с другими направили в Фивы готовить встречу.
– Ваше Величество, – улыбнулся Амеротк, – но почему божественный фараон останавливался в Саккаре? Едва ли ради того лишь, чтобы взглянуть на пирамиды?
– В письме ко мне, написанном сразу после победы, он сообщал, что получил особое послание от Неропа, главного смотрителя и жреца заупокойных храмов вокруг великих пирамид в Саккаре. Нероп был одним из самых преданных слуг моего отца.
– Я слышал это имя, – сказал Амеротк. – Он ученый, занимался написанием истории Египта. Однажды я встретил его в Зале Света в храме Маат.
– Нероп заболел, – продолжала рассказ Хатусу.
– Он был очень стар. Когда божественный фараон достиг заупокойных храмов Саккары, Нероп уже умер.
– Что же произошло дальше?
– Корабль причалил к берегу, – вступил в разговор Сетос. – Командующий Омендап может подтвердить эти подробности. Божественный фараон покинул судно.
– Вы отправились на берег вместе с ним?
– Нет, я остался на корабле с визирем, Бейлетосом и другими. Божественный фараон всегда просил меня приглядывать за его главными сановниками.
– А что потом?
– Божественный фараон отправился в путь один.
Нет, – припомнила Хатусу, – его сопровождали Ипувер, Аменхотеп и отряд телохранителей, не более пяти человек. Они пробыли в Саккаре три дня.
– А Менелото? Сетос поморщился.
– Да, Менелото тоже. В его обязанности входила охрана фараона. Насколько я понял, ничего особенного не произошло. Божественный фараон остановился в доме Неропа. Он посетил храмы, святилища и гробницы предков, после чего вернулся на корабль.
– А говорил ли он кому‑либо о том, что произошло?
Сетос покачал головой.
– На следующий день я отправился на другом судне в Фивы. Я вез письма для Ее Величества и других членов его семьи. Мне и другим сановникам было велено подготовиться к вступлению божественного фараона в Фивы.
Амеротк скрестил на груди руки и задумался. Он вспомнил великие гробницы и мавзолеи Саккары, возведенные сотни лет назад, как символы могущества и славы Египта. С тех пор как царский двор переместился в Фивы, Саккара, вклинившаяся между зелеными полями Нильской долины и раскаленными песками Красных земель, стала местом пустынным и медленно разрушалась. Он оказался прав в своих рассуждениях и мог вполне заслуженно гордиться собой: Тутмос, Аменхотеп и Ипувер вместе посещали те святилища. Все они умерли, а против Менелото были выдвинуты серьезные обвинения, и теперь он исчез. Или убит? Кто стоял за всем этим? Рахимер и его сторонники? А может быть, Хатусу и Сененмут? Был ли он любовником Хатусу? И началась ли их связь в то время, когда божественный фараон сражался с врагами Египта?
– Госпожа!
Хатусу прервала разговор с Сененмутом и повернулась к нему.
– Слушаю вас, господин Амеротк. Я склонна была думать, что вы уснули.
– Скажите, не писал ли вам божественный фараон о том, что его что‑то беспокоит, или он, возможно, успел вам об этом сказать в те несколько минут, что вы были с ним в храме Амона‑Ра?
– Я получила одно письмо вскоре после его отъезда из Саккары, – ответила Хатусу. – Он сообщало своих великих победах. Еще в письме были обращения ко мне и сыну. Он также писал о том, что с нетерпением ждет возвращения в Фивы. – Она старалась держать себя в руках, чтобы скрыть ложь. Вот и все, больше в письме ничего не было.
– Итак, что же дальше? – резко спросил Сененмут. – Теперь, господин Амеротк, мы желаем, чтобы вы расследовали все эти смерти. Об Ипуверевам известно столько же, сколько и нам. Этот человек сунул руку в мешок и был укушен змеей. Как это могло случиться, мы не знаем. Что касается Аменхотепа, – Сененмут развел руками и продолжал: – Здесь нам мало что известно, и обстоятельства его смерти вам предстоит выяснить. Мы даем вам на это наши полномочия.
Амеротк не мог не отметить про себя, что Сененмут так свободно говорил «мы» И «наши», словно были у Хатусу великим визирем, ее главным министром. Амеротк посмотрел на нее. Она встретила его взгляд с холодным спокойствием. «Ты была зловредной распутной девчонкой, – думал Амеротк. – А я из‑за своей самонадеянности неверно тебя оценил. Ты еще опаснее и коварнее, чем я думал. Тебе есть что скрывать. И на самом деле ты не хочешь расследования. Это всего лишь подачка, уловка в расчете привлечь симпатии. А настоящая игра будет сыграна здесь, во дворце. Когда власть захвачена, волноваться тебе будет не о чем, а в случае поражения какое это будет иметь значение?»
– С нашего разрешения вы можете удалиться.
Амеротк встал, поклонился Хатусу и вышел из ее покоев в колонный зал. Подушки и стулья оставались на тех же местах, где их оставили перепуганные гости, беспорядок царил и на столах. Он бросил взгляд в сторону балкона и отметил, что уже стемнело. Было слышно, как снаружи бряцало оружие стражников. Он надеялся, что Норфрет уже дома. Ему представилась отрубленная голова Аменхотепа и бедняга Шуфой, который ждет его где‑то у ворот.
– Господин Амеротк.
Судья вздрогнул от неожиданного оклика и заметил Омендапа, которого почти не было видно в тени за колонной.
– Я не предполагал у вас кошачьих повадок, господин командующий, – шутливо кланяясь, проговорил Амеротк. – Вы, как кот, притаились в темноте. Что вы здесь делаете? Ждете меня или хотите переговорить тайно с госпожой Хатусу?
Омендап заметно нервничал. Это было видно по тому, как он перекладывал из руки в руку свой серебряный топорик. Он сжал локоть Амеротка и увлек его к дверям.
– Вы уже решили, на чью сторону встанете, господин Амеротк?
– Нет. Я здесь для того, чтобы расследовать обстоятельства смертей, в том числе и одного из ваших старших офицеров.
У двери Омендап остановился.
– Здесь можно говорить спокойно, – шепнул он. – Дерево толстое. – Он легонько похлопал по двери. – И здесь нас не услышат шпионы ни из сада, ни с балкона.
– Что вы хотите мне сказать?
– Кое‑что о поездке божественного фараона в Саккару. Вам известно, что он провел там около трех дней. Так вот… – Он перевел дух и продолжил скороговоркой: – Я спросил Ипувера после его возвращения, что произошло. Он ответил, что ни чего особенного не происходило, если не считать того, что фараон ночью куда‑то уходил. По словам Ипувера, фараона сопровождали только Аменхотеп и Менелото.
– Изменилось ли что‑нибудь в поведении Менелото или Ипувера после возвращения?
Омендап покачал головой.
– Я говорю с вами, Амеротк, как мужчина с мужчиной. Божественный фараон страдал от падучей болезни. У него были разные видения. Я – солдат. Мое дело сражаться с его врагами, а он может делать, что пожелает. Если ему захотелось выйти ночью, чтобы принести жертву или помолиться на звезды – это его дело.
– Так почему умер Ипувер?
– Не знаю. И поэтому я здесь. Он был одним из моих офицеров, великодушный и храбрый, как лев. – В глазах Омендапа заблестели слезы. – Ему не пристала смерть от змеиного укуса, как будто он какая‑нибудь старуха. Ему следовало умереть в бою!
– Это все, что вы хотели мне сказать? – Амеротк опасался, что окажется втянутым в разговор, от которого бы пахло изменой.
– Нет, я пришел сказать вам две вещи или даже три, – причмокнув, добавил Омендап и придвинулся к Амеротку, так что судья явственно почувствовал запах пива. – Но прежде, господин Амеротк, хочу, чтоб вы знали: я и мои офицеры не полностью определились в своей преданности. Но когда я буду знать, кто убил Ипувера, мы примем решение. И если дело дойдет до кровопролития, низвания, ни приятные разговоры на пирах не смогутникого защитить. – В такт своим словам Омендап похлопывал Амеротка по груди своим серебряным топориком.
– Вы упомянули сначала о двух вещах, а затем обещали сказать о чем‑то третьем, – холодно на помнил Амеротк. – Говорите, я тороплюсь.
– Я не собирался угрожать.
– А я и не думал, что собирались. Так что же вы имели в виду?
– Во‑первых, после Саккары Ипувер не изменился, чего не скажешь об Аменхотепе. Он редко посещал заседания совета, а когда приходил, то вид у него был неряшливый. Как‑то раз мне даже показалось, что он пьян. Во‑вторых, Ипувер не сказал ничего, разве вот только об этом Омендап развязал маленький кожаный мешочек, висевший у него на поясе, достал оттуда маленькую красную фигурку и протянул Амеротку. Судья подошел с ней к одной из алебастровых ламп. Фигурка была высотой в палец и изображала мужчину‑пленника, у которого руки были связаны за спиной красным шнурком, и такой же шнурок охватывал лодыжки.
– Красные ленты бога войны Монту, – заключил он.
– Верно, – подтвердил Омендап. – Жрецы также связывают щиколотки и запястья пленных перед тем, как их предадут смерти.
– Колдовство. Это дело рук продавца амулетов или заклинателя.
– Это знак, – пояснил Омендап. – Предупреждение от рыжеволосого Сета, бога разрушения. Это не просто глина. Может быть, это земля из могилы, смешанная с грязной кровью женщины и мышиным пометом. Подношение демону.
– Это получил Ипувер?
– Нет, но что‑то наподобие этого. – Омендап выхватил фигурку у Амеротка. – И вот третье дело! Когда я сегодня вечером входил во дворец, мне сунули в руку эту гадость!
– Вы знаете, почему вам ее вручили?
– Нет, – Омендап спрятал фигурку. – Я распоряжусь, чтобы ее сожгли на священном огне. Хуже от этого не будет. – Он тяжело сглотнул, словно в горле у него стоял комок. – Это проклятье такое же древнее, как Египет, это вызов, сделанный ангелом смерти!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Расставшись с Омендапом, Амеротк вышел на простор площади перед дворцом. Здесь лениво разгуливало множество наемных солдат в своих примечательных доспехах. Худощавые, резко очерченные лица шарданов выглядывали из под роговых шлемов; даккари в полосатых головных уборах прохаживались, закинув за спины круглые щиты; в свете факелов поблескивали серьги и ожерелья раду, одетых в длиннополые плащи с расшитыми поясами, их темнокожие тела покрывали голубые татуировки; шири в своих традиционных шапках вооруженные короткими луками; на черных как ночь нубийцах были схенти из леопардовых шкур и головные уборы, украшенные перьями. Вся эта масса располагалась у портиков или у стен, рядом горкой было сложено оружие. Они сурово смотрели на Амеротка, который с вежливой улыбкой прокладывал себе путь. При виде подвески на его груди и перстня наемники уступали дорогу, хотя и с большой неохотой.
Напряженность чувствовалась совершенно отчетливо. Регулярные войска подчинялись Омеапапу и были готовы выступить по его сигналу. Однако эти наемники находились под началом Рахимера, и он ловко двигал их все ближе и ближе ко дворцу. В то время как регулярные войска оставались верными присяге, гвардейские полки и отряды колесниц, эти вспомогательные войска, которые воевали только за прибыль, не подумают и пальцем пошевелить.
У ворот Амеротк оглянулся. Если Рахимер нанесет удар, дворец будет захвачен. Бунт распространится. Из своих лачуг у пристани хлынет поток бедноты. И что тогда делать ему? О правосудии забудут. Толпа непременно ринется на особняки загородом. Никакие убежища не будут надежными. Амеротк подумал о друзьях в Мемфисе и о начальниках гарнизонов в низовьях Нила. Ему следовало продумать планы действий.
Он вышел за пределы дворца. Перед ним простиралась широкая дорога. Пламя факелов, укрепленных на шестах, теснило тьму, помогая свету луны, чей диск мягко серебрился на иссиня‑черном небе. Здесь никакого напряжения не чувствовалось. Как обычно, народ, толпящийся на ночных улицах, больше занимала купля‑продажа и барыши, которые обещала хорошая погода. Мимо Амеротка прошествовала группа жрецов в белых одеждах, перед ними несли знамя Амона‑Ра. Жрецов сопровождали солдаты‑наемники. Амеротк задержался, чтобы пропустить похоронную процессию.
Члены семейства, лишившиеся кошки, сбрили брови, как это требовал обычай, и теперь сопровождали мумию животного, уложенную в специальный футляр к Нилу, чтобы отвезти в некрополь города Бубаста. Нанятые семьей плакальщицы с посыпанными пеплом головами шли впереди процессии, поднимая облака пыли и разбрасывая ее вокруг. Они без устали причитали в голос о потере и молили богов, чтобы кошка отправилась в путешествие на запад и со временем воссоединилась в раю со своими хозяевами.
Амеротк поискал глазами Шуфоя. Его внимание привлекла группа рабов под оливковым деревом. Они были недавно куплены, и теперь их клеймили: в свежие раны на лбу втирался черный порошок. Рабов крепко держали. Владелец оставался глух к их крикам. Порошок не давал шрамам зарубцеваться, и рабы оставались помечены на всю жизнь как хозяйская собственность. Подобные сцены вызывали у Амеротка возмущение. В подобном действии не было никакой необходимости, достаточно было взгляда на обезображенное лицо бедняги Шуфоя. Мимо него прошло несколько шлюх с натертыми красной краской щеками. А глаза их для большей выразительности были подведены зеленой краской и сурьмой. Ткань белых одежд была так тонка, что начисто исключала игру воображения. Призывно покачивались заплетенные парики, пропитанные душистыми маслами. Одна из женщин встретилась взглядом с Амеротком и красноречивыми жестами поманила его, но он отрицательно покачал головой. Ему было бы непросто отделаться от их навязчивого внимания, но в этот момент ими заинтересовалась группа молодых людей, возможно, жрецов, головы которых прикрывали соломенные шляпы. Женщины отвернулись от Амеротка и с громким визгом и смешками стали договариваться о ночи развлечений в одном из домов свиданий.
Просторную базарную площадь оживляли своей суетой торговцы, разносчики, моряки, чиновники из провинций, приехавшие в Фивы с отчетами. В одной из палаток на жаровне над дымящимися углями раскладывались полосы мяса газели и коз, которые были куплены у охотников и незадолго до этого выпотрошены и разделаны. Сладкий аромат постепенно насыщал ночной воздух, пряча тошнотворные запахи, шедшие от отхожих мест и бродяг, что сидели в грязи и, слепо глядя по сторонам незрячими глазами, тянули за подаянием костлявые руки. Группа певчих из храмового Дома Песни двигалась в толпе, попутно упражняясь в исполнении гимна богу, о котором Амеротку никогда раньше не приходилось слышать. Их пение грубо прервала яростная ссора, вспыхнувшая между заклинателями змей и поставщиком певчих птиц. Выскользнувшая, как видно, из своей корзинки кобра добралась до одной из клеток, изловчилась укусить птицу сквозь прутья клетки и успела вытащить ее. Когда хозяин заметил, что произошло, было уже слишком поздно. Мужчины начали толкаться, один из них не удержался на ногах и отлетел в сторону, сбив одного из певчих. Драке не дала завязаться вовремя подоспевшая базарная стража.
Ругаясь под нос, Амеротк брел по базару, высматривая Шуфоя. Появилась компания подвыпивших гуляк. Они ходили от дома к дому с футляром для мумии, принадлежавшим их бывшему другу, которого они хотели помянуть. Они приметили Амеротка и попытались увлечь его с собой, а когда он оставил их призывы без внимания, один из них направился к нему нетвердой походкой, сжимая кулаки. Один из стражей порядка заметил у Амеротка знак должности и аккуратно оттеснил настойчивого бражника к его спутникам.
– Чем могу служить, господин? – спросил вернувшийся стражник. – Вы господин Амеротк? – прищурился он. – Главный судья Зала Двух Истин? – Он почтительно склонил голову. – Вам лучше уйти отсюда. Это ночь кутежа. Сегодня праздник бога Осириса, – пояснил он в ответ на немой вопрос в глазах Амеротка.
– Ах да, я забыл. Я разыскиваю… своего слугу. Он – карлик по имени Шуфой. У него лицо изуродованное. У него…
– Нет носа, – продолжил с веселой усмешкой стражник. – Это тот, что торгует амулетами? Вы найдете его там… – Он указал в дальний конец базара. – Торговля у него идет очень бойко!
Амеротк поблагодарил и стал проталкиваться сквозь толпу. В этой части базарной площади росло больше деревьев: несколько акаций, оливковых деревьев, а остальные пальмы. Днем они дарили благодатную тень, но и ночью места под ними не пустовали. Под одним из деревьев обосновался Шуфой. Карлик стоял на бочке и во всеуслышание именовал себя великим заклинателем, продавцом настоящих чудодейственных амулетов, способных защитить своих владельцев от демонов и колдунов, а также от колдовских чар недругов и соперников.
Амеротк застыл, не веря своим глазам. Лоток Шуфоя ломился от товара. Там были маленькие статуэтки бога‑карлика Бэса, резные печати в виде скарабея, амулеты, покрытые магическими иероглифами, такими как глаз Гора; деревянные кресты с петлей наверху – анхи; маленькие стелы с изображением богини Таверет; уши по краю служили верным знаком, что богиня услышит все обращенные к ней молитвы. Держа их в руках, Шуфой зычным голосом обращался к толпе зевак, слушавших его с раскрытыми ртами.
– Я исходил Черные и Красные земли! – гудел, как колокол, карлик. – Я принесу вам удачу и счастье! Амулеты и скарабеи! Ларцы и статуэтки – все это знаки удачи и защиты от демонов. У меня есть священный воск. – Шуфой присел на своей бочке и обратился с важной миной к одному из заворожено слушавших его крестьян. – Положи это в у хона ночь, и демон не сможет про никнуть в тебя. Все эти вещи, – поднимаясь, продолжал он, – защитят вас от стрел Сехмет, копья Тота, проклятия Исиды, слепоты, вызванной Осирисом, или безумия, посланного Анубисом!
Амеротк подошел поближе и крикнул:
– А они смогут защитить ото лжи и хитростей шарлатанов?
В считанные минуты с Шуфоем произошла разительная перемена. Он спрыгнул с бочонка. В мгновение ока амулеты, скарабеи и все прочие «чудодейственные редкости оказались увязаны в большое одеяло, а между делом Шуфой успел разогнать своих слушателей. Управившись, он уселся на бочку и с жалобным видом смотрел на хозяина.
– А я уже думал, что вы уехали домой, – запричитал он. – Сели в колесницу и бросили бедного Шуфоя на произвол судьбы, Человек должен работать, трудиться от зари до темна, зарабатывая на хлеб насущный в поте лица своего, – повторил он одну из поговорок писцов и вздохнул. – Лицо мое бледно, чрево пусто. А кошелек пуст и тощ.
– Замолчи сейчас же! – шикнул на него Амеротк, присаживаясь рядом. – Шуфой, в моем доме у тебя собственная комната. Ты ешь и пьешь не хуже писца. У тебя есть хорошая одежда, а ты, – он взялся за видавшую виды накидку Шуфоя, – продолжаешь одеваться, как бедный родственник.
Глаза Шуфоя заблестели, когда он услышал от хозяина известную поговорку.
– Вижу, ты помнишь эту поговорку, – отметил Амеротк. – Но правду не спрячешь. Зачем все это? – Он похлопал по узлу с амулетами. – Ты же не маг, не заклинатель!
– Как прошло заседание совета? – поинтересовался Шуфой с туманным выражением в глазах.
– Не уходи от ответа! – резко бросил Амеротк. Где ты достаешь всю эту ерунду? А где прячешь? И куда деваешь барыши?
– Прошлой ночью мне снился сон, – раскачиваясь вперед‑назад, заговорил Шуфой. – Мне снилось, что я поймал бегемота и разделываю его. Это означает, что мы с вами будем пировать во дворцах. А потом мне приснилось, что я соединился со своей сестрой.
– Но у тебя нет сестры, – заметил Амеротк.
– Верно, но если бы она у меня была, то походила бы на ту девушку из сна. Это означает, что мое богатство будет расти. Еще мне снилось, что пенис ваш стал очень большим, и вам вручили золотой лук. Верный признак, что ваши богатства приумножатся, и вас ждет высокая должность.
– Пренхо! – догадался Амеротк. Он вскочил на ноги и потянул за собой Шуфоя. – Это первый раз, когда ты заговорил о снах. Ты говорил с Пренхо, да? Вот, где ты держишь свой мешок – у него в доме! И вы делите с ним барыши, а я никак не мог догадаться, почему ни разу не застал тебя на базаре. Теперь мне все ясно. Когда Пренхо идет домой, он предупреждает тебя, что я скоро выйду, и ты все это прячешь либо он все уносит домой.
Шуфой почесал клочковатую бороду.
– Это хорошее ремесло, хозяин. Мы не делаем ничего плохого, да и живем мы в трудные времена. – О чем это ты? – спросил Амеротк.
– Носа у меня нет, хозяин, но есть уши, глаза и голова, и притом не пустая. В городе о том только и говорят. Война близится, разве не так? – Глаза Шуфоя вопросительно смотрели на Амеротка. – А сердце чует беду; мор пойдет по земле и кровь разольется рекой. Мертвых будут хоронить в реке, звучно пророчил Шуфой. – и крокодилы пресытятся добычей своей.
– Ты пьян? – строго спросил Амеротк.
– Я выпил только немного пива, хозяин.
Амеротк вздохнул.
– Я присмотрю за твоим мешком с побрякушками, а ты сходи и узнай, где жил жрец Аменхотеп.
Обрадованный, что разговор закончился, Шуфой поспешил выполнять поручение. Ждать его долго не пришлось.
– Пойдемте, хозяин, – позвал он, забрасывая за спину свой узел.
Они покинули базарную площадь и пошли по извилистым улочкам, по обеим сторонам которых стояли глиняные жилища крестьян и рабочих. Двери и окна были раскрыты настежь, а все обитатели, от мала до велика, сидели вокруг жаровен. При появлении Амеротка они встали с намерением продать ему разную дешевую мелочь, но Шуфой объявил, кто такой Амеротк, и интерес к нему сразу же пропал. Они пересекли еще один открытый участок, дальше их путь лежал по узкой и темной улице. Дома здесь были значительно больше и обнесены высокими стенами с обитыми бронзой воротами. У одного из таких домов Шуфой остановился и постучал в ворота. Амеротк отступил на несколько шагов назад и посмотрел поверх стены на дом. Окна в трехэтажной постройке прикрывали ставни, и нигде не было видно света.
– Кто там? – спросил плачущий женский голос.
– Господин Амеротк, главный судья Зала Двух Истин! Друг божественного фараона! Отворяйте! Громогласно потребовал Шуфой.
Ворота открылись. Они увидели перед собой заплаканную, убитую горем старую женщину, державшую маленькую масляную лампу в алебастровом кувшине.
– Неужели у вас нет никакого уважения? – спросила она, словно простонала. – Мой хозяин мертв! Его подло убили.
– Поэтому я здесь.
Амеротк отстранил Шуфоя и прошел в ворота. Поддерживая старуху под локоть, он пошел с ней к дому мимо росших во дворе акаций. В воздухе витали ароматы цветов, смешиваясь со сладким духом от винного пресса и запахами свежеиспеченного хлеба, фруктов и готовящегося мяса.
– Ваш хозяин был состоятельным человеком?
– Он был жрецом храма Амона‑Ра, – ответила старая женщина, и голос ее дрогнул. – Он служил в дворцовом храме. – Она промокнула слезы, следы которых оставили метки на краске, нанесенной на ее лицо.
– И как все случилось? – спросил Амеротк. Они вошли в зал, стены и колонны которого покрывали недавно выполненные росписи, где были изображены сцены охоты и сюжеты из жизнеописаний богов, но пол давно никто не подметал. В нос бил затхлый, кислый запах. Лишенные ухода цветы в горшках завяли, и листья их пожухли, а некоторые совсем почернели. Над блюдом с объедками, деловито жужжа, кружили мухи. В этой комнате с наглухо закрытыми ставнями назойливый писк комаров, вившихся над зажженной лампой, казался особенно раздражающим, усиливавшим ощущение запустения и безысходного отчаяния. Обстановка наводила на мысль, что Аменхотеп предчувствовал близкую смерть и утратил всякий интерес к жизни.
– Хозяин твой был здоров?
– Нет, – покачала головой старая женщина. Вышитая накидка соскользнула с ее плеч на пол, и она осталась в прямом полотняном платье, сильно поношенном и свободно висевшем на ее костлявой фигуре. Платье открывало дряблую грудь и тощую шею. – Он от всего отказался, почти не выходил из своей комнаты, – печально объясняла она. – Иногда он пил и ел. И еще как пил! Я говорила ему, что нет ничего хуже, чем пить крепкое вино на пустой желудок Он все сидел и сидел дома один, никуда не ходил, ни во дворец, ни в храмы. И не принимал никого.
Из кухни сильно пахло испорченными овощами. Амеротк брезгливо поморщился.
– Он запретил мне убирать, – пожаловалась старуха. – В доме не осталось ни слуг, ни рабов. Он отослал даже девушек, что прежде развлекали его танцами.
– А что случилось перед смертью? – Амеротк оглянулся. Шуфой в дом не вошел. Амеротк мысленно пожелал, чтобы в темном саду его слугу не поджидали никакие неприятности.
– Пришел гонец. Он мне очень не понравился, – призналась старуха. – Правда, я его плохо разглядела. Он был закутан во все черное, как один из кочевников в пустыне. Он сказал, что у него послание для моего хозяина. Я взяла свиток, и гонец тут же ушел.
– Когда это было?
– Сегодня утром. Я отнесла послание в комнату к чистейшему. – Она называла хозяина так, как полагалось называть жрецов высокого ранга. – Он развернул свиток и сильно разволновался. А мне махнул рукой, чтобы я уходила. Он что‑то говорил себе под нос. Нрава он был неспокойного, легко раздражался. Мог в меня швырнуть всем, что попадалось под руку. После смерти божественного фараона, он стал жить затворником. А вы, господин Амеротк, судья? – всматриваясь в его лицо, проговорила она. – Вас послали, чтобы узнать, как все случилось?
Амеротк кивнул.
– И ты не знаешь, почему хозяин так переменился?
– Сначала я думала, что все из‑за смерти божественного фараона, но он со мной не разговаривал. Он ни с кем не говорил. Пойдемте, я покажу вам.
Она провела его по дому, погруженному во тьму, затем они вышли во двор, где плескалась в фонтане вода, и тонкий аромат цветов освежал воздух. Они прошли по коридору. Провожатая с лампой в руках показывала дорогу, шаркая туфлями. Она казалась тенью, движущейся в озере света. Она остановилась у двери, и Амеротк увидел маленькую молельню: похожая была и в его доме. Внутри царило такое же запустение, как и повсюду в доме. Стены были расписаны изображениями Амона‑Ра, принимающего поклонение своих жрецов. Рядом с ним бог Гор с головой сокола держал блюдо с подношениями. Дверцы священного ларца были раскрыты, и маленькая статуэтка в нем выглядела сиротливо. Внизу стоял поднос с дарами. Казалось, они лежали там не один день. Песок на полу, которым по сыпался пол, был истерт и взбит ногами. Курильница давным‑давно остыла, и благовония в нем успели затвердеть и почернеть. На полу лежала расколотая ситула, где обычно хранилась священная вода для очищения. При других обстоятельствах, увидев такое запустение и разорение, Амеротк подумал бы, что молельня была кем‑то осквернена. Теперь же, в дрожащем свете лампы, ему подумалось, что Аменхотеп либо отказался от своих богов, либо решил, что боги оставили его.
Старуха отошла к двери и стояла там, глядя в ночь. К ней подошел Амеротк.
– Аменхотеп ничего не сказал тебе?
– Ничего, господин, совсем ничего. Ел он мало, а вот вина пил много. Иногда он спал, а в другое время сидел в своей комнате и что‑то бормотал себе под нос.
Амеротку вспомнилась отрубленная голова, присланная Рахимеру во время пира. Она была не выбрита, а щеки и подбородок покрыты щетиной. Аменхотеп не выполнял даже первейшие обязанности жреца: содержать себя в чистоте.
– Он прочитал послание?
– Прочитал, – голос женщины задрожал. – А потом я видела, как он бросил его в одну из горевших ламп. Днем он взял накидку, трость и ушел, не сказав ни слова.
– Проводишь меня в его комнату? – спросил Амеротк.
Она снова вернулась с ним в дом, и они поднялись на второй этаж. Покои Аменхотепа ужасали грязью и чудовищным зловонием, словно Аменхотеп не утруждал себя посещением отхожего места и мочился в углах. Две крысы, уютно устроившиеся на мягком стуле, поспешили прочь. Амеротк брезгливо скривился. Он подождал, пока женщина зажжет другие лампы. В лучшие времена Аменхотеп был не чужд роскоши. Изголовье кровати из сикомора украшала отделка золотом. На обивку многочисленных стульев и табуретов и без пошли дорогие ткани, а инкрустированы они были слоновой костью и черным деревом. Золотые и серебряные чаши теснились на столах и полках. Коврики из чистой шерсти устилали полы, стены были увешаны узорчатыми тканями. Амеротк открыл небольшой сундучок, который оказался полон бирюзы и драгоценных камней из рудников Синая. В другом хранились золотые и серебряные слитки, а также украшенные драгоценными камнями браслеты, обручи, нагрудные украшения и ожерелья.
– Все это ничего не значило для него, – сокрушалась старая женщина. – Совсем ничего. Он раньше ходил к Озеру Чистоты, что находится в саду. Прежде он умывался и купался по три раза в день. А потом перестал даже менять одежду.
Амеротк взял свиток папируса и развернул его. Это была прекрасно выполненная копия Книги мертвых, которую знал и усердно изучал каждый жрец. В ней содержались молитвы для подготовки души к путешествию по чертогам подземного царства, направляясь на суд, вершимый Осирисом и другими богами. Это были замечательные иероглифические письмена «Меду Нетфер» – язык богов. Аменхотеп, как видно, брал перо и брызгами красных и зеленых чернил искажал контуры искусно выписанных символов и нарушал красоту мастерски исполненных рисунков. А на полях его рука снова и снова небрежно писала иероглифы, обозначающие единицу и десятку.
Амеротк бросил свиток на кровать, откуда его взял, и подошел к окну. Двигался он осторожно, опасливо поглядывая на дверь. В такой замусоренной комнате, где повсюду валялись объедки, вполне могли оказаться змеи и другие неприятные неожиданности. Глядя в ночное небо, Амеротк пытался представить, что могло послужить причиной такой разительной перемены. Может быть, у Аменхотепа помутился рассудок? На это было очень похоже. Но почему этот богатый надменный жрец вдруг так сразу опустился и замкнулся в себе? Почему он отказался от самых простых ритуалов, не проявлял почтения к богам, пренебрегая своими обязанностями жреца? Явилась ли всему причиной смерть фараона? Или дело в чем‑то другом? В чем‑то таком, что случилось во время путешествия после Саккары? Он оглянулся. Старая женщина подняла золотое блюдо с каймой из драгоценных камней и брезгливо сгребла объедки.
– А эта перемена произошла с ним после возвращения в Фивы?
– Да. Но причины я не знаю, – шмыгнула носом старуха. – Знаете, он ел только одну баранину и лук.
– Но такую пищу жрецам есть запрещено. Она оскверняет их, лишает их чистоты.
– Я твердила об этом Аменхотепу, но он только смеялся и говорил, что хочет набивать себе живот бараниной с луком и ничем больше. – Она подняла к нему лицо в потеках от слез.
– Почему он умер, господин? Он был спесивым, но бывал и добрым. Он привозил мне подарки.
– К нему приходил кто‑либо?
– Кроме гонца никто. О нет, постойте, – спохватилась она. – Где же это? – Она прошла в темный угол. – Приходил кто‑то рано утром. Я сплю мало, и мне нравится смотреть, как восходит солнце. Так чудесно наблюдать, как великий Ра начинает путь по небу в своей ладье.
– Ты нашла что‑то? – перебил Амеротк.
– Да. Я вышла за ворота посмотреть, не оставлено ли там что‑нибудь: свежие продукты, но особенно вино. Хозяин требовал, чтобы его кубок не пустел. Я нашла там полотняный лоскут, перевязанный красным шнурком, – рассказала она, копаясь нагнувшись в углу, и голос ее звучал глухо, как из бочки. – Я принесла сверток хозяину, он его развернул. Вот, нашла!
Она подошла к Амеротку и сунула ему в руку восковую фигурку, у которой ноги и руки были перевязаны красным шнурком.
– Ты не знаешь, что это такое? – спросил Амеротк.
Света в комнате было мало, и старуха, прищурившись, приглядывалась к фигурке.
– Это кукла. Детская игрушка.
Амеротк поставил фигурку на стол.
– Да, детская, – вздохнул он и похлопал старуху по плечу. – Но ты ее сожги, – тихо добавил он. Прибери в комнате, а это – сожги!
Он спустился на первый этаж и вышел в сад. Шуфой сидел на корточках у ворот, крепко прижимая к себе свой драгоценный узел.
– Сердце человека очищает терпеливое ожидание, – нараспев произнес карлик.
– Да, и хороший сон тоже не повредит, – откликнулся Амеротк.
Карлик открыл ворота и вышел вслед за хозяином. Головы он не поднимал. Ему не хотелось, чтобы хозяин заметил, как он встревожен тем, что произошло незадолго перед этим. Шуфой только собрался пройтись по саду, чтобы прихватить, если найдется, что‑либо стоящее, как в ворота постучали. Шуфой заторопился обратно, опасаясь за сохранность оставленного у ворот узла. Человек, ожидавший на другой стороне улицы, был одет во все черное. Он сунул маленький сверток в руку Шуфоя.
– Это для твоего хозяина, – прошептал незнакомец и растворился в темноте.
Любопытство заставило Шуфоя развязать шнурок. Он похолодел от ужаса, увидев фигурку, связанную по рукам и ногам, как пленник, предназначенный в жертву. Шуфой сразу же понял, что фигурка означала угрозу. Это была метка бога Сета. Его хозяина ждала смерть! Шуфой растоптал фигурку. Как сказано в Книге Притчей: «Для любопытства нет оправдания» и «Не дело слуги нарушать спокойствие души хозяина».

* * *

В большой и глубокой пещере, что находилась у дальнего края Долины царей и выходила на высохшее речное русло, сидел, поджав под себя ноги, убийца и не отрываясь смотрел в ночь. Стены этой древней пещеры покрывали неведомые знаки. Известная, как святилище богини‑змеи Меретсегер, пещера теперь опустела. Старый жрец, который так убедительно рассуждал на суде, лежал в углу с перерезанным горлом, и вокруг его тощего тела быстро натекали липкие лужи. Убийца сложил горкой высохший помет и разжег костер. Ему надо было поддерживать сильный огонь, потому что за скалистой грядой простирались Красные земли, где обитали львы, шакалы и крупные гривастые гиены, чьи завывания разрывали тишину ночи. Он окинул взглядом свой арсенал: копье, лук и колчан со стрелами. Огонь мог сдерживать гиен, но стрела представлялись более надежной защитой от этих прожорливых ночных хищников.
Убийца придвинулся к огню и обратил взгляд к звездам, серебрившимся на черном фоне устья пещеры. Впившись зубами в кусок припасенного арбуза, он перевел взгляд на труп в углу. Жертву он принес: цаплю, символ Гора и еще этого старика жреца. Убийца закрыл глаза и глубоко вздохнул. Он вызывал адских существ подземного царства: Пьющего кровь; Пожирателей, Ждущих Поживу У Весов; Глотателя Теней; Сокрушителя Костей; Поедателя Крови; Глашатая Битвы. Он молился, чтобы богиня‑львица Сехмет и бог тьмы, смерти и разрушения Сет услышали его молитвы и послали ему в помощь своих демонов.
За телом жреца распростерлись тела двух бабуинов, также принесенных в жертву убийцам во мраке. Он перечислил врагов, молясь о том, чтобы все названные имена оказались в списке, который составлялся богами подземного царства. Это был список тех, кого ждала смерть до окончания года. Ему придется это сделать. Иначе Египту не будет спасения, и боги лишатся защиты. И какое имеет значение небольшой хаос? Но ему следует быть не только беспощадным, но и проявлять хитрость. Особенно хитрым надо быть с Амеротком! Здесь не пройдет неожиданный змеиный укус! Убийца обвел взглядом кровавое дело своих рук и склонил голову в благодарном поклоне, прислушиваясь к тявканью гиен. Он понял, что его молитвы услышаны, и ему дан ответ, как расправиться с главным судьей Зала Двух Истин, дотошным правдоискателем Амеротком!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Перевернувшись на спину, Хатусу обвела взглядом свою опочивальню. Языки пламени масляных ламп отбрасывали пляшущие тени, и казалось, что нарисованные на стенах фигуры оживали. Она взяла веер из страусового пера и, обмахиваясь им, почувствовала на лице и шее душистую прохладу. На кровати, отделанной черным деревом, простыни были скомканными, в пятнах пота. Сбросив их, она спустила с постели стройные ноги и отодвинула золотые чаши и винный кувшин из голубого фарфора. Пол был усеян расшитыми золотом туниками, одеждами, украшенными тысячами розеток. На глаза ей попался сосуд с ароматической мазью, и она улыбнулась надписи, выполненной золотом по ободку: «Живи миллион лет, любимица Фив!» Обратив лицо на север, и с любовью во взгляде Хатусу сняла парик с диадемой, усыпанной драгоценными камнями, ожерелье из лазурита, золоченые кастаньеты. Она обернулась и посмотрела крепко спавшего Сененмута. Его крупное, покрытое потом сильное тело вольно раскинулось на постели. Любовником он оказался неистовым. Они пили вино из золотых кубков, и она танцевала для него в наряде и с украшениями, положенными супруге фараона. Затем он налетел на нее беспощадным вихрем и овладел ею с яростной жадностью, словно желал заполнить ее тело своим семенем. Она снова перекатилась на постель и легонько коснулась носа Сененмута кончиком пальца. Любил ли он ее? Этим ли объясняется его ненасытность? Или все дело в том, что она принцесса крови, супруга прежнего фараона, и, завоевывая ее, он захватывал Египет, становился обладателем земель и статуса, – всего чего жаждал этот честолюбивый лукавый придворный? А достоин ли он доверия? Может быть, он и есть таинственный вымогатель? Не он ли оставлял маленькие свитки с угрозами, предупреждениями и четкими указаниями? Если это так… Хатусу придвинул ась ближе к Сененмуту и провела пальцем по его шее. Если же этот человек предаст ее, она будет танцевать для него, угостит вкусными яствами и дорогими винами, будет и под ним яростной, как кошка, а когда он будет смотреть сон, она перережет ему горло! Хатусу улыбнулась таким кровожадным мыслям. Она помнила резню после возвращения божественного фараона из Дельты, когда рассталось с жизнью много пленных. Тогда ей едва не стало дурно, а теперь она была готова преодолеть море крови, что‑бы завладеть тем, что ей принадлежало. Она снимет головы с Рахимера, Омендапа и других и от правит в их Дом Черепов.
Хатусу легла на спину и задумалась, глядя в расписанный звездами потолок. В чем причина такой перемены в ней? Угроза? Или одиночество? А может быть, ее изменила боязнь оказаться в Доме Женщин, Доме Уединения? Боязнь толстеть и считать годы, проводя время за рисованием или вышиванием, слушая непристойные дворцовые сплетни? Или дело в чем‑то еще? Может быть, она мужчина в женском теле? Ей вспомнилась рабыня, с которой она была близка до того, как стала женой Тутмоса. Или причина в том, что она на самом деле считала себя олицетворением Египта? Так ее называл когда‑то отец. Суровый старый воин неловко подхватывал ее на руки, прижимал к себе и называл своим маленьким Египтом.
– Ты представляешь всю его славу, красоту и величие! – объяснял он.
Хатусу снова обмахнулась веером. Все давно осталось в прошлом. И отец, и супруг ушли на запад, в Дом Вечности, и она осталась одна. И откуда эти угрозы? Кто вымогатель? И как, во имя всех богов, ему удалось узнать тайну, которую прошептала ей мать, когда лежала измученная лихорадкой на смертном одре? И почему угрожать ей стали только теперь? Сразу после возвращения Тутмоса в Фивы появились предупреждения. Какую цель преследует вымогатель? Стремится ли он взять власть над ней, а со временем и над Египтом? Или он намерен увлечь ее дальше во мрак? Чьих рук это дело? Рахимера, Бейлетоса и тех лицемерно улыбающихся жрецов, которые собираются в секретных комнатах своих храмов и замышляют измену? А может быть, это солдаты под предводительством Омендапа? Божественный фараон всегда питал слабость к молодым солдатам. И что же дальше? Это напоминало игру в шахматы. Каждая сторона сделала ход. Под ее надзором дворцы, Рахимер контролирует храмы, а солдаты отказываются действовать.
Хатусу опустила веер. Положение напоминало ей преддверие бури, тех ужасных дождей, когда тучи кипели над Фивами, словно в котле. Сененмут рассказал ей, что происходит. Лазутчики и дозоры прибывали с докладами; ливийские всадники были замечены в Красных землях значительно ближе к востоку, чем они появлялись раньше. Наместник из Куша жаловался, что нубийцы перестали присылать дань и что замки и укрепления за Первым порогом оказываются в изоляции. Дозоры попадают в засады. А что было хуже всего? Сененмут твердил о севере, откуда не вернулись ни лазутчики, ни дозорные. Коротко и ясно он описал ей опасности, угрожавшие Египту. Эфиопы, ливийцы и нубийцы досаждали, как назойливые мухи, что вились с нудным жужжанием над масляными лампами. Но по‑настоящему грозную силу представляла мощная азиатская держава Митанни, которой не давали покоя богатые земли Ханаана. Что, если они двинутся на запад? Отправят армию через Синай и захватят шахты и рудники, откуда шло в Египет золото, серебро, бирюза и другие драгоценные камни. Если продвижение их будет стремительным, они дойдут до дельты и разорят северные города. А что потом? Сененмут показал ей начерченный им набросок карты.
– Рахимер станет требовать, чтобы армии были посланы на север и юг. Несомненно, командующим будет Омендап, но визирь также будет настаивать на твоем участии в походе.
– А дальше что? – спросила тогда она.
– А ты как думаешь? – не удержался от насмешки Сененмут.
– Дальше будет мое поражение! Я либо окажусь пленницей Митанни или вернусь в Фивы побитой собакой.
– Побитой сукой, – рассмеялся Сененмут, – которую пора загнать в конуру.
– А тем временем…
– А тем временем, – продолжал Сененмут, – наемники Рахимера будут подбираться ко дворцу все ближе и ближе. И люди из его окружения станут постоянно находить предлоги, чтобы видеться с твоим пасынком.
Хатусу со вздохом улеглась на бок и продолжала мысленно рассуждать. По этой ли причине происходили убийства? Но какой в этом смысл? Ипувер был хорошим военачальником, но ему найдется замена. Аменхотеп был такой важный при жизни, но кто будет его оплакивать? Ее мысли обратились к Амеротку. Можно ли ему доверять? Хатусу закрыла глаза. Ей необходимо кому‑нибудь рассказать о том ужасном вечере, когда она опустилась на колени перед телом мужа и нашла послание, обернутое куском красного шнурка. Она должна освободиться! Ей необходимо кому‑то довериться. Она перегнулась и легонько подула в лицо Сененмута.

* * *

Амеротк поднялся задолго до рассвета, и Норфрет проснулась вместе с ним. Она вышла из своей спальни полусонная, но с большим желанием его расспросить. Обнимая жену, он с удовольствием ощущал шелковистость ее кожи и ее тончайший аромат. Она спросила его о прошедшем вечере, и он рассказал то, что счел нужным. Когда он умолк, она подняла на него смеющиеся глаза.
– Лгун ты совершенно бездарный, Амеротк! Все на самом деле очень серьезно, правда? Близится время обнаженных мечей. И тебе предстоит быть частью всего этого.
Он согласно кивнул.
– Не отсьшай меня отсюда. – Она подошла ближе и просительно заглянула ему в глаза. – Не отсылай меня, Амеротк.
– Ты моя маленькая воинственная кошечка, улыбнулся Амеротк. – Но подумай о мальчиках! Если чернь взбунтуется, эта волна выплеснется за пределы Фив.
– А войска в городе?
– Войска будут выполнять приказы, и может статься, что отдавать их будет некому. Или они присоединятся к мятежу, что еще хуже. – Он крепко сжал ее руки. – Обещай, если дело примет опасный оборот, поступай так, как скажет Шуфой.
– Шуфой! – воскликнула она.
– Да, Шуфой, он все может: в игольное ушко пролезет, если понадобится, – объяснил Амеротк. – И нет такой беды, из которой бы он не смог выпутаться. Шуфой стоит полка солдат. Он уведет вас в безопасное место. Норфрет дала ему свое обещание и отправилась к себе в спальню. Амеротк зашел в свой кабинет, а затем поднялся на крышу дома встретить восход. Водой он омыл лицо и руки, а рот и губы очистил солью. Когда показалось солнце, он преклонил колени и, простирая к светилу руки, стал молиться, закрыв глаза. Просил он бога послать ему мудрости и охранить от бед его семью. Затем он повернулся налево, к северу, ощущая прохладный ветерок дыхание Амона‑Ра. Завершив ритуал, Амеротк спустился вниз, в столовую, где слуги пытались усадить за стол расшумевшихся детей и накормить их, прежде чем они отправятся в сад играть. За столом Амеротк рассеянно отвечал на вопросы сыновей и сразу после завтрака вернулся в свой кабинет.
Солнце уже успело подняться, и трубы в храме возвестили об этом своими пронзительными голосами, когда золоченые верхушки обелисков оказались объяты солнечным сиянием, и этот приветственный глас подхватил и разнес ветерок. Амеротк занимался проверкой хозяйственных счетов храма Маат: сведений о покупке продовольствия, посадке цветов, о его доле в доходах от торговли благовониями со страной Пунт. Шуфой играл с детьми, бегая за ними по саду, а затем с серьезным видом внушал им, что им следует обращаться с ним уважительнее. Амеротк решил не препятствовать слуге в его торговле амулетами и талисманами‑скарабеями. Он прекрасно понимал, что попытки остановить Шуфоя обречены на неудачу. Шуфой будет покорно выслушивать все наставления, но останется к ним глух.
– Не насмехайтесь над слепым, не издевайтесь над карликом, не дразните того, кто болен по воле божьей, – поучал сорванцов Шуфой.
«Насчет болезни – это не о тебе», – подумал Амеротк.
К нему зашла Норфрет. Они поговорили немного о поступлении старшего сына в Дом Жизни, чтобы стать писцом. Норфрет заметила, что он занят своими мыслями, поэтому она поцеловала его и ушла вниз.
Явился Пренхо и, предупрежденный Шуфоем, покаялся, что действовал заодно с Шуфоем.
– У нас с ним общий интерес к снам, – жалобно объяснил он. – А еще у нас общее дело – торговля амулетами. Это прибавка к жалованию. Оно у писца не такое уж большое, – добавил он, встретившись взглядом с влиятельным родственником.
– Тебе хорошо платят, Пренхо, – сказал Амеротк. Из маленького сундучка он достал кожаный мешочек. – Это тебе. – Он улыбнулся. – Ты очень хороший писец, Пренхо. У тебя острый, проницательный ум. Я вижу, как резво движется твоя рука с пером. Твой отчет о судебных заседаниях один из лучших.
Пренхо просиял.
– Я знал, что день окажется удачным. Прошлой ночью мне снилось, как будто я ем мясо крокодила…
– Да‑да, конечно, – перебил его Амеротк. – По крайней мере, этот сон лучше, чем у Шуфоя. Ему приснилось, что он соединялся со своей сестрой.
– Но сестры у него нет!
– Знаю, – с отчаянием в голосе проговорил Амеротк. – Пренхо, даю тебе поручение написать отчет о заседании по делу Менелото. Сделай это как можно скорее.
Следующим пришел Асурал. Вид у него был удрученный. В кожаном схенти и панцире он походил на бога войны, а свой довольно нелепый шлем он держал под мышкой. Амеротк порадовался в душе, что детей не оказалось поблизости. Иначе Асуралу пришлось бы достать из ножен меч и в миллионный раз показать, как он сражался один на один с ливийским воином‑силачом. Глава стражи храма опустился на складной стул и с благодарностью выпил предложенное пиво.
– Снова грабежи? – сочувственно спросил главный судья.
– Да. Статуэтки и опять только мелкие предметы. Ну, ты представляешь, что это: флаконы для мазей, игольники, мелкие чаши и тарелки.
Амеротку припша на память история, которую он рассказывал своим детям.
– А двери не вскрыты?
– Двери всегда остаются не тронуты без всяких следов взлома. Пропажа обнаруживается, когда усыпальницу открывают при очередном погребении. Никаких тайных входов или потайных ходов там нет, только маленькие отдушины. – Асурал поерзал на стуле.
– Между прочим, перед уходом я слышал, как один из младших жрецов сказал, что вот это было доставлено для тебя.
Он передал Амеротку свиток.
– Это от Лабды! – воскликнул Амеротк, как только развернул послание. – Он хочет увидеться со мной до того, как стемнеет, в храме богини‑змеи в Долине царей. Он просит извинить, что не может прийти ко мне.
– Место это глухое, – сказал Асурал. – Расположено у самого края пустыни. Будь осторожен. А зачем ему надо с тобой увидеться?
– Он пишет, что ему стало известно нечто, связанное со смертью божественного фараона, – ответил Амеротк, глядя на строки послания. Скоропись, которой они были выполнены, указывала на опытную руку писца.
– А еще я пришел, чтобы поздравить тебя с высоким назначением, – поддразнил Асурал. – Теперь ты член дворцового совета…
– А еще что нового? – поинтересовался Амеротк.
– Это начинается.
– Асурал, во имя правды, о чем ты?
– В город прибыли беженцы, несколько купцов из Мемфиса и других северных городов. Ходит слух, что люди визиря отправили их обратно, но поговаривают, что большая армия пересекла Синaй и совершает набеги на Дельту.
Амеротк похолодел. В детстве он слышал рассказы о свирепых гиксосах, которые ворвались на земли Египта на своих колесницах, сея смерть и разрушения. Отец потихоньку рассказывал ему об их жестокости, а знаний Амеротка о военной стратегии вполне хватало, чтобы оценить грядущие опасности. Если вражеская армия вторгнется в Дельту, а затем захватит и северные города, Египет окажется разделенным на две части.
– Возможно, это только слухи, – предположил Амеротк.
– Не думаю. Тебе нужно сходить в город, Амеротк, и узнать, что происходит на самом деле.
– Для этого еще будет время, – возразил судья. Если сюда хлынет поток беженцев, Тайный Дом возьмет это дело в свои руки. Они не допустят распространения паники, тем более в тот момент, когда в дворцовом совете раскол. – Он понял, что сказал лишнее, и прикусил язык, заметив искры интереса в глазах Асурала.
– Значит, раскол все же есть, – шепотом заключил начальник стражи. – Так это не сплетни?
– Возвращайся в храм, в Зал Двух Истин, – распорядился Амеротк. – Удвой охрану, двери запри. Несколько дней суд собираться не будет, пока нет никаких срочных дел.
Асурал встал.
– Что‑либо известно о Менелото?
Асурал с порога обернулся и покачал головой. – О Менелото ни слуху ни духу. Осталось только воспоминание, как аромат от благовоний, – улыбнулся Асурал.
Прислушиваясь к тяжелым шагам спускавшегося по лестнице Асурала, Амеротк чувствовал, как внутри у него все сжимается от панического страха. Но он был полон решимости не давать волю чувствам. Ему необходимо себя занять. Он достал свежеразрезанный папирус и расстелил лист перед собой, затем вынул одно из перьев, которые хранились в ящичке вместе с другими письменными принадлежностями: кистями и чернилами. Окунув перо в красные чернила, он написал справа налево первую строку, пользуясь скорописью, которой овладел, учась в Доме Писцов. Амеротк закрыл глаза, прислушиваясь к голосам своих детей, которые резвились среди тамариндов и сикомор, распугивая удодов с черными метками на кончиках перьев хохолка. Птицы облюбовали озеро в саду и постоянно собирались вокруг него. Закончив вступление, Амеротк заточил новое перо маленьким ножом. Так что же ему известно, и какой смысл он может во всем этом найти?
Амеротк изобразил на листе знак Тутмоса II, божественного фараона, склонного к мистике, страдавшего падучей болезнью. Он отправился с войском на север и обуздал врагов Египта. Все складывалось хорошо. Его главные сановники находились с ним, а Хатусу, сводная сестра и супруга, управляла в его отсутствие Фивами. Амеротк начертил пирамиду и продолжал рассуждать. На обратном пути на юг фараон сделал остановку в Саккаре, где посетил пирамиды и заупокойные храмы своих давным‑давно усопших предков. Тутмос сошел на берег в сопровождении военачальника Ипувера, начальника охраны Менелото и жреца Аменхотепа. Он посетил пирамиды тайно, под покровом ночи. Амеротк написал слово «почему» и уставился в залитое солнечным светом окно.
– Почему? – повторил он тихо вслух свой вопрос.
Может быть, потому, что получил письмо от старого жреца Неропа? Амеротк продолжал писать. Что говорил ось в том послании? В чем состояла его особая важность? Ждало ли в нем фараона какое‑то открытие? Поделился ли он своей тайной с Аменхотепом? Был ли это вопрос веры? Тутмос отличался исключительным благочестием. Он продолжал молиться и приносить жертвы, но делал это в одиночестве, в то же время Аменхотеп утратил всякий интерес к жизни и веру в богов. Почему Аменхотеп чертил иероглифы, обозначающие единицу и десятку? Амеротк припомнил, что это были священные цифры. Означали они божественную сущность и вершину всего сущего.
И, наконец, убийства. Как умер божественный фараон? Несомненно, его укусила змея. Но явился ли укус настоящей причиной смерти? Все свидетельства указывают против этого. Но зачем понадобилась змея? Амеротк нарисовал символ змеи. Имело ли выбранное убийцей орудие ритуальное значение? Может быть, змея должна была олицетворять титана подземного царства Змея Апопа – владыку хаоса и вечной ночи, который вел постоянную борьбу с богом Амоном‑Ра и силами света? Или змея означала урей – знак в виде шипящей кобры на шлеме фараона: символ отпора всем врагам Египта? Или для убийцы такое орудие было самым простым и удобным? Не приходилось сомневаться в глубине знаний убийцы о змеях. Амеротк неоднократно видел на базаре заклинателей змей и знал, что при достаточном умении змей можно было легко переносить, и владельцу опасность почти не угрожала. Амеротк мрачно усмехнулся. Ипувер представлял легкую жертву. Во время заседания или в перерыве кто‑то подменил мешки. Резкое движение руки неминуемо должно было заставить змею напасть.
А что же произошло с беднягой Аменхотепом?
Должно быть, он пошел на встречу с человеком которого хорошо знал и кому доверял. Справиться со старым толстяком‑жрецом не составило труда. Его выманили к заброшенному храму на берегу Нила, где и убили, а отрубленную голову доставил Рахимеру какой‑то наемный убийца. Единственная примета того человека – черное одеяние. Амеротка вдруг осенило.
– Амеметы! – воскликнул он, опуская перо. Вероятно, фигурки также разносили они. Может быть, нарушая душевное равновесие жертвы, они выполняли часть какого‑то своего ритуала? Амеротк всегда мечтал о том дне, когда эти подлые убийцы будут схвачены и предстанут перед ним в Зале Двух Истин. С каким удовольствием он допросил бы их, чтобы узнать весь черный список совершенных ими преступлений. Но сделать это было ничуть не проще, чем поймать в ловушку солнечный зайчик или уловить божественное дыхание Амона‑Ра. Так кто же убийца?
Амеротк вернулся к своим записям. Хатусу ли это? Или ее помощник Сененмут? Либо Рахимер со своей свитой льстецов? Но с какой целью совершались убийства? Из мести? Или так стремились скрыть тайну? Или же требовалось вызвать хаос и всеобщие волнения? Амеротк со вздохом отложил свои записи. Шансов решить задачу было немного. Никто не хочет открыть правду. Могла бы кое‑что рассказать супруга божественного фараона, но она предпочитает держать то, что знает, в секрете. Его пригласили для отвода глаз. Амеротк встал и потянулся. День продолжался. В саду стало тихо. Он прилег на кровать. В голове теснились образы и воспоминания. До него донесся голос Норфрет, но веки его отяжелели, и он погрузился в сон. Разбудил его Шуфой.
– Что, хозяин, бремя высокой должности одолело? – улыбался, глядя на него, карлик.
Амеротк поднялся и спустил с кровати ноги. Шуфой подал ему чашу с холодным пивом, а на столе его дожидалось блюдо со свежеиспеченным хлебом и кусочками жареного гуся.
– Вам лучше спуститься к нам в сад, – посоветовал Шуфой. – Солнце клонится к закату. Сейчас под сикаморами прохладно.
– Мне нужно уйти, – сказал Амеротк. Он подошел к столу и взял блюдо.
– Зачем? – полюбопытствовал Шуфой.
– Затем, что так надо, – уклончиво ответил Амеротк. – Иду по делу дворцового совета.
– Я встретил Асурала, – сказал Шуфой. – Поэтому выслушайте меня со всем вниманием, хозяин. Не пожалеете.
– Я уже сыт по горло твоими советами.
– Вы, хозяин, как птичка тари, – пошутил Шуфой. – Одна из тех птичек, что залетают в открытую пасть крокодила, когда тот греется на берегу. Они лакомятся кусочками, которые застряли у него между зубами. – Шуфой сделал паузу и придвинулся к Амеротку. – Но крокодил может захлопнуть пасть, и тогда тари сама станет лакомым кусочком.
– И кто же этот крокодил? – Амеротк старался поддержать шутливый тон разговора.
– Зайдите в Дом Миллиона Лет, – ответил Шуфой. – Это место кишмя кишит жадными до крови крокодилами.
Амеротк усмехнулся и доел оставшуюся еду.
– Есть и другая история о крокодилах, Шуфой.
Когда они греются на илистом берегу, к ним в открытую пасть может залезть мангуст, который потом доберется до желудка, и, чтобы освободиться, он прогрызет в крокодиле дыру. Тут крокодилу и конец придет.
– Вот так мангуст!
Амеротк со смехом пошел умываться и одеваться. Из сундука он достал военную накидку из плотной шерсти и кожаную перевязь с вбитыми в нее бронзовыми бляшками. В ножны на перевязи он отправил кинжалы и меч.
– Передай госпоже Норфрет, что я скоро вернусь. Не беспокой ее.
С этими словами Амеротк стал спускаться по лестнице, уходя от предостерегающих взглядов Шуфоя и града пословиц, которые тот приготовился на него обрушить. Внизу он остановился и с наслаждением вдохнул аромат цветов из сада, где Норфрет учила мальчиков писать.
«С каким удовольствием я остался бы дома», – подумал Амеротк.
Возможно, старый жрец расскажет ему что‑то новое. Амеротк предпочел бы поехать на колеснице, но такой торжественный отъезд встревожил бы Норфрет и вызвал нескончаемые вопросы детей. Он потихоньку вышел через боковую калитку. Дорога была почти пуста. Ему навстречу двигалась процессия. Группа младших жрецов сопровождала вола, украшенного гирляндами и цветами, который тянул груженую повозку. Амеротк поклонился жрецам, когда они поравнялись с ним. Он бросил быстрый взгляд в повозку и тут же поблагодарил богиню Маат, что с ним рядом нет ни Шуфоя, ни Пренхо. Тележку заполняли кости – явный признак неудачи. Жрецы вывозили отходы бойни в пустыню, чтобы зарыть там.
Амеротк скоро уже был недалеко от городских ворот и направлялся к пристани мимо глиняных хижин ремесленников и крестьян. Ничто не говорило о тревожном напряжении, о котором рассказывал Асурал. На базарах в палатках шла бойкая торговля. Резко пахло натром, которым торговцы покрывали палатки, чтобы отгонять полчища мух. Один из уличных торговцев схватил Амеротка за руку.
– Продается кошачий жир! – объявил он. Смажьте им перемычки дверей в вашем доме, и вы больше не увидите в нем ни мыши, ни крысы.
– Но меня страшат не мыши с крысами, – резко ответил Амеротк.
Решительным движением отстранив торговца, он продолжил свой путь вдоль берега. Солнце садилось. У одной из палаток Амеротк задержался, чтобы купить воды в бутыли из тыквы. В спешке, уходя из дома, он забыл о воде, но теперь ему припомнились прежние походы в Долину царей, где от жары и пыли постоянно пересыхает в горле.
Амеротк быстро прошел мимо мальчишек, сражавшихся на палках, как на мечах. Другие дети заняты сбором навоза, который они накрывали соломой. Потом эти лепешки раскладывались на крыше для просушки, а зимой они служили топливом.
Группа поющих хесет – служительниц богини любви Хатор, собрали большую толпу зевак, перегородившую дорогу. Амеротк остановился понаблюдать. Их наряд не мог не привлечь внимания. Длинные, пропитанные душистыми маслами парики пестрели вплетенными в них цветными прядями. Ожерелья из цветов лотоса украшали шеи, а того же цвета серьги прыгали и вертелись, словно в танце. Прикрывавшие наготу передники из плотного полотна соблазнительно двигались, следуя за чувственными движениями танца, который исполняли поющие девушки, хлопая в такт в ладоши.

Как чудесно, мой любимый!
Пройтись с тобой к реке.
Я жду не дождусь просьбы твоей
Выкупаться у тебя на глазах.
В воду нырну я и
С красной вынырну рыбкой.
Ей будет хорошо в моих руках.
Она ляжет меж моих грудей.
Пойдем со мной, любимый мой!

* * *

Волнующий танец и еще более манящая песня привлекали внимание моряков, которые громогласно подхватывали слова и охотно разбирали маленькие кусочки папируса с изображением откровенных любовных сцен. Раздавали непристойные картинки музыканты, сопровождавшие представление. Увлеченные ритмичными звуками флейт, к танцу девушек присоединилось несколько нубийцев в накидках из шкуры пантеры. Появилась стража базара, и, воспользовавшись последовавшей суматохой, Амеротк благополучно обогнул толпу и пошел дальше по дороге, откуда была видна при стань с теснившимися у нее кораблями и барками. Купцы, моряки, сводники и продажные женщины, вместе с бесчисленным множеством приезжего люда, толпились у пивных и винных лавок, судача, торгуясь или просто стараясь с наибольшей выгодой использовать считанные часы для торговли, оставшиеся до темноты. Амеротк предпочитал держаться подальше от этой суеты и продолжал свой путь мимо доков и верфей. Но вот остались позади склады и дома, ион вступил на колейную дорогу, что вилась среди зарослей папируса. Амеротк остановился и бросил взгляд за реку на Город мертвых, на Долину царей, обрамленную причудливого цвета гранитными и известняковыми скалами. Он закрыл глаза, вертя на пальце перстень с изображением Маат. Ощущение опасности было очень сильно. Возможно, жрец богини‑змеи на самом деле сообщит ему что‑то важное, но, тем не менее, он помолился Маат, чтобы она помогла ему вернуться живыми невредимым.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Амеротк уходил по берегу все дальше и дальше. То тут, то там из зарослей взлетали стаи птиц и кружили над рекой, кишевшей судами всевозможных видов и форм. Из гущи тростника раздавался громкий поросячий визг. Несколько охотников били палками свинью, в то время как еще двое забрасывали в реку большие крюки с насаженными на них кусками свинины. Они рассчитывали на то, что крокодилы, привлеченные мясом с кровью и поросячьим визгом, проглотят приманку, и их можно будет вытащить на берег и забить до смерти. Рядом стояли мужчины в одних набедренных повязках, держа наготове копья и дубинки. Один из них заметил Амеротка и крикнул:
– Иди к нам, повеселимся!
Амеротк молча покачал головой и продолжил путь.
Наконец он добрался до полупустого причала и пошел по нему. Остановившись у края насыпи, он с опаской смотрел на вздувшуюся реку. Хотя и редкие, но все же были известны случаи, когда крокодилы утаскивали в реку зазевавшихся прохожих. По мнению Асурала, немало пьяниц, упавших в реку, угодило в пасть Крокодилов, поэтому крокодилы почувствовали вкус человеческой плоти. Амеротк дождался, пока его заметили с одномачтового судна, которое выполняло роль парома, плавая вверх и вниз по Нилу.
Амеротк не без труда поднялся на палубу. С него взяли плату. Команда к нему не приглядывалась. Болтая между собой, они вели судно через реку и по указаниям Амеротка держали курс к маленькому причалу на краю Города мертвых. Амеротк пристально смотрел на представший перед ним «муравейник» из улочек, домов, лавок и палаток, а над всем этим возвышался скалистый выступ, окрашенный закатными лучами в красноватый цвет. Это был пик запада, посвященный богине‑змее Меретсегер, любительнице тишины. Амеротку на память пришло предостережение, связанное с долиной, над которой, как угрюмый человек, высилась эта скала: «Остерегайтесь богини западного пика, разящей мгновенно и без предупреждения!»
Амеротк решил вытеснить из головы эти мрачные мысли и постарался представить, чем в это время занималась Норфрет и сыновья. Он настолько погрузился в свои размышления, что паромщики сочли его спящим, и один из них даже потряс его за колено, когда паром со стуком соприкоснулся с деревянной стенкой причала. Амеротк поблагодарил перевозчиков и сошел на берег. Он направился по извилистой дороге, которая шла через весь город. Он задержался перед огромной статуей, местом поклонения Осирису, главнейшему здесь богу мертвых, пред которым должны предстать все. Амеротк нередко бывал в Городе мертвых, навещая усыпальницу родителей или усыпальницы гробницы других родственников, и неизменно такие посещения вызывали ощущение смутного страха. На многочисленных, тесно застроенных улицах размещались мастерские бальзамировщиков, гробовщиков, художников, столяров, изготавливающих все необходимое для захоронений. Сквозь раскрытые двери Амеротку были видны золоченые и расписанные гробы, прислоненные к стене. Это были комнаты, где мастера предлагали покупателям свой товар на выбор. Некоторые торговцы предоставляли покупателям возможность взять домой изготовленные в уменьшенном размере «футляры» для мумий, чтобы лучше их рассмотреть.
Рядом располагались палатки и мастерски бальзамировщиков, где тела умерших готовили к захоронению. Воздух был пропитан резким запахом натра, едкой соли, в которой тела выдерживались перед тем, как к своей работе приступали бальзамировщики. К этому запаху прибавлялись и другие: дух извлеченных через ноздри внутренностей; а также аромат пальмового вина, толченых благовоний, мирры и кассии, которыми заполняли тело после того, как оно было освобождено от внутренностей и очищено. Большинство работ могли позволить только богатые люди. Тела бедных просто подвешивались на крюках. Амеротку случилось мельком увидеть несколько. Начавшие чернеть, они висели, дожидаясь, пока их отправят в чаны с едкой солью, а после выдадут скорбящим родственникам.
За мастерскими находились ячеистые гробницы, вырубленные в известняке. Амеротк остановился, пропуская похоронную процессию. Возглавлял ее жрец, обращавшийся с молитвой к Осирису. За ним слуги несли в алебастровых кувшинах еду и масло, а также длинные деревянные сундуки с разными личными вещами, оружием и одеждами, принадлежавшими покойному. В центре процессии два человека тащили крытые салазки с канопами – сосудами, где хранились забальзамированные внутренности, удаленные из трупа. Шедший позади жрец – причетник торжественно затянул нараспев: «Мы предстаем пред тобой, о владыка запада, великий бог Осирис. Этот человек не совершал дурного. Уста его не произносили лжи. Да будет воля твоя, чтобы он стал одним из тех избранных, что следуют за тобой. Привет тебе, о божественный отец Осирис! О владыка дыхания! О повелитель чертогов вечности! Да пребудет при них душа этого человека!» Слова эти были подхвачены другими жрецами, сопровождавшими покрытый замысловатой резьбой футляр с мумией, установленный на повозке под балдахином. Следом шли родные и друзья, а также наемные плакальщицы, которые, дружно рыдая, усердно рвали на себе волосы и били себя в грудь, успевая обильно посыпать свои волосы и одежду пылью. Как видно, их усердие соответствовало полученным ими деньгам.
Наконец дорога освободилась, и Амеротк уже собрался продолжить путь, как вдруг, к немалому своему удивлению, увидел лекаря Пия, который торопливо покидал один из домов. На плече его сидела ручная маленькая обезьянка, какие часто жили в богатых домах, где их любили и баловали. Лекарь шел быстрой походкой и старался держаться в тени. Амеротк гадал, что могло привести этого человека в некрополь. Амеротк двинулся дальше, и тут столкнулся с кем‑то. Он отступил на шаг и узнал бальзамировщика, заступившегося за своего родича на одном из недавних заседаний суда. Смущенный, он стоял, потупив голову, И бормотал извинения.
– Здравия и благ! – приветствовал его Амеротк. – Здравия и благ и вам также, господин Амеротк. – Что привело вас сюда, в Город Mepтвых?
– Судьи и их семьи попадают сюда рано или поздно, – ответил Амеротк.
– Где они похоронены? – спросил бальзамировщик.
Амеротк указал на дальний край города.
– Я могу вас проводить. Вам лучше не ходить одному по этим местам.
Амеротк посмотрел в раскрытую дверь мастерской. Бальзамировщики занимались своим делом, и тела их, прикрытые одними набедренными повязками, блестели от пота. Он слышал стук молотка, надрывные причитания плакальщиц, а едкие запахи настойчиво лезли в рот и нос. Амеротк в первый раз оказался в этом месте один. Обычно его сопровождала семья, слуги, охрана или должностные лица.
– Будьте осторожны, – посоветовал бальзамировщик.
– Буду, – резко бросил Амеротк.
Он хотел пройти, но бальзамировщик остался на месте, загораживая дорогу. Когда же он увидел, что Амеротк взялся за меч, он поднял руку, призывая к спокойствию.
– Я благодарю вас, судья, за снисхождение к моему родичу.
– Да, это было очень большое снисхождение, отметил Амеротк. – Твой родич совершил кощунство.
– Я не перестаю молиться за вас, господин Амеротк.
– Тогда помолись за меня и сейчас, – попросил судья, похлопав бальзамировщика по голому плечу, и ушел.
Город мертвых остался позади, и теперь Амеротк торопливо шагал по пыльной тропе, по обеим сторонам которой тянулась жесткая зеленая кайма утесника. Звуки и запахи города постепенно слабели, уступая место жаркому, насыщенному песком дыханию пустыни. Он обогнул скалистый выступ, следуя по узкой тропе, что змеилась вдоль высохшего речного русла и вела в Долину царей. По обеим сторонам тропы высились утесы, и, освещенные последними лучами закатного солнца, они выглядели мрачно и, казалось, таили угрозу. Услышав шорох, Амеротк остановился. Немного выше на склоне утеса он заметил узел тряпья и слабое движение. Сжимая меч, Амеротк поднялся по осыпающемуся склону. Перед ним на земле лежала старуха. Пожелтевшее, иссеченное морщинами лицо обрамляли редкие грязные пряди седых волос. Амеротк услышал предсмертные хрипы и заглянул в помутневшие глаза. Он слегка потряс ее и увидел, как в ответ затрепетали веки и слабо шевельнулась рука, покрытая сеткой морщин, словно женщина пыталась загородиться от солнца. Амеротк на руках перенес в тень почти невесомое тело и усадил женщину у скалистого выступа. Губы старухи задвигались, но Амеротк не мог разобрать ее невнятное бормотание. Он понял, в чем дело. Старую женщину принесли сюда, в пустыню, умирать родственники, которым бедность не давала возможности прокормить еще один рот, ставший бесполезным из‑за старости.
– Откуда вы?
Старуха попыталась что‑то сказать, но покачала головой, дыша прерывисто и хрипло. Амеротк приложил к ее губам купленную тыкву с водой. Она пила с жадностью, затем он налил немного воды себе на ладонь и смочил ее иссушенное солнцем лицо. Веки ее дрогнули, открывая глаза, помутневшие от катаракты, но еще способные видеть очертания Амеротка.
– Я умираю.
Амеротк сжал ее руку.
– Я могу отнести вас домой, – предложил он.
Она попыталась рассмеяться, но бессильно уронила голову на грудь. Он смочил ей затылок водой, и она, немного взбодрившись, подняла голову.
– Останьтесь, пожалуйста, – прошептала она. Останьтесь прочитать молитву.
Амеротк прошелся взглядом вглубь долины. Ему надо было идти. Он мог бы отнести эту женщину, но куда? Ее кожа уже холодела и становилась влажной, хрипы в горле звучали все отчетливее. Он еще раз дал ей напиться.
– Я останусь с вами.
– И вы закроете мне глаза и прочитаете молитву? Амеротк согласился и остался ждать, наблюдая, как постепенно удлинялись тени. Женщина теряла силы. Он давал ей воду и старался устроить поудобнее. Конец наступил быстро. Она закашлялась, выплюнув часть воды, тощее тело задрожало, и голова завалилась набок. Амеротк закрыл ей глаза, а затем стал молиться, повернувшись лицом к северу. Он просил у Амона‑Ра особой милости, чтобы душа этой старой женщины получила разрешение обрести Покой среди просторов вечности. Он прикрыл ей лицо разорванной накидкой и потратил еще немного времени, заваливая тело старухи камнями. Ночь наступала, и горячий порыв ветра принес со стороны пустыни вой ее хищных обитателей: шакалов, львов и гиен.
Амеротк полагал, что потерял не менее часа, а потому скорым шагом углубился в долину. И чем дальше шел, тем сильнее чувствовал, как гнетущая тишина становится зловещей. Прилепившиеся к откосам скал кусты утесника казались людьми в капюшонах, которые притаились и готовы напасть в любую минуту. Холодало. На иссиня‑черном небе засветилась мерцающая россыпь звезд. Тени вы тягивались поперек тропы и соединялись. Амеротку припомнились рассказы о том, что в этих местах полным‑полно призраков. Где‑то по близости находилась надежно спрятанная гробница фараона Тутмоса I. Придворный могильщик и архитектор Инени похвалялся, что глаз не видел, и ухо не слышало, и язык не мог рассказать, где погребен великий царь. Другими словами, мертвые молчат. Были перебиты сотни заключенных и пленников, трудившихся на строительстве гробницы. Может быть, души тех людей продолжали призраками бродить по Долине.
Тропа сворачивала направо. В дальнем конце долины, высоко на скалистом откосе, Амеротк рассмотрел вход в огромную пещеру: святилище богини Меретсегер. На фоне надвигающейся ночи вспыхнул сигнальный огонь. Приглядевшись, Амеротк заметил призывно машущую фигуру.
Судья заторопился и, обливаясь потом, стал взбираться по склону. Грубо вырубленные в скале ступени были покрыты сланцевой глиной с песком, осыпавшимися под ногами. Культ богини пришел в упадок, замененный пышностью храмовых ритуалов в Фивах. Амеротк посмотрел вверх, но вход в пещеру скрывала от глаз крутизна склона.
Наконец, он достиг вершины. А дальше на пути к пещере зияла бездна. Казалось, чья – то исполинская рука вырыла эту расщелину головокружительной глубины, рассекавшую скалу. Амеротк остановился, чтобы перевести дух, и огляделся. Огонь, который его манил, исчез, не было видно и человека, подававшего ему знаки. Над входом в пещеру резная статуя богини с пучком змей вместо волос смотрела прямо на него пустым взглядом раскосых глаз.
– Я здесь! – крикнул Амеротк. Ему послышался какой – то звук за спиной. – Я здесь, – повторил он, оглянувшись. – Это я, Амеротк, главный судья Зала Двух Истин!
Сверху из‑за скал донеслось тявканье больших гиен. Держа наготове меч, Амеротк осторожно перешел через провал по деревянному мосту, состоявшему из нескольких уложенных рядом досок у самого входа в пещеру он заметил тонкий ручеек крови, вытекавший из темноты. Амеротк еще крепче сжал меч и вошел. В двух металлических плошках слабо горели масляные лампы. Костер был залит водой, которая погасила пламя и забрала тепло. Пещеру заполнял густой смрад, соединявший в себе зловонный запах крови и разложения. Рука Амеротка непроизвольно потянулась корту. Звук снаружи привлек его внимание. Он поспешил к выходу и с ужасом увидел, что моста больше не существовало: кто‑то перетянул доски на противоположную сторону. У Амеротка вырвался крик отчаяния. Каким же он был самонадеянным и самодовольным, что даже не подумал о возможности ловушки! Амеротк вернулся к потушенному костру, прихватил лампу и двинулся в темную глубину пещеры.
Представшее пред ним жуткое зрелище сковало его ужасом. Старик жрец лежал с перерезанным горлом в луже крови, окружавшей его тощее тело. Разрез был настолько глубоким, что голова держалась на одних сухожилиях. За ним на полу распростерлись зловонные трупы двух бабуинов. Ветер выдувал тошнотворный запах, но только здесь, в глубине пещеры, Амеротк ощутил весь ужас ловушки, в которой оказался. Стены пещеры были покрыты начертанными кровью знаками. На полулежало каменное изваяние богини. Святилище подверглось осквернению.
Амеротк вернулся к выходу и облегченно прикрыл глаза. Пещера была вырублена на склоне утеса. Если он выйдет на выступ, то сможет взобраться на расположенную выше скалу и доберется до края долины. А дальше ему предстоит долгий и пыльный кружной путь в Фивы по кромке пустыни. Снаружи он принялся ощупью искать опору, куда можно было бы ставить ноги, и с благодарностью заметил узкую и ровную проторенную тропинку, что вела на склон скалы. Он поставил лампу, вложил в ножны меч и начал подъем. И вдруг тишину ночи разметал низкий звучный рык, и Амеротк, обдирая руки и колени, скатился обратно. Выше по тропе возникла темная масса, и во тьме ночи засветились желтые огоньки звериных глаз. В воздухе чувствовался гнилостный запах. Амеротк подавил испуг. Темное пятно хотя и пугало, но оставалось неподвижным. Снова раздалось низкое грозное рычанье, но теперь поддержанное другими голосами. Амеротк обнажил меч, и тень двинулась в его сторону. На фоне иссиня‑черного неба он разглядел длинные уши, безобразную голову и гривастую шею громадной гиены, одной из тех, что рыщут в поисках поживы по краю пустыни. Амеротк шагнул назад. Страшилище колебалось. Обычно гиены не отваживались нападать на вооруженного человека. Но на этот раз стая вполне могла изменить своим правилам и напасть, привлеченная запахом крови и разлагающейся плоти. Они нападут, как только почувствуют его беспомощность. Амеротку случалось слышать рассказы купцов и торговцев, как их захватывали врасплох гиены, или истории о раненых, чьи раны стали приманкой для стаи гиен.
Темная фигура двинулась с места, припадая к земле. Это шел на разведку вожак. Амеротк принялся кричать что есть силы на разные голоса и одновременно колотил по скале бронзовым мечом. Угроза отдалилась. Амеротк отступил к пещере, где догорала масляная лампа. Обжигая пальцы, он схватил ее и попытался разжечь костер единственно верную защиту от опасности, грозившей снаружи. Но его отчаянные попытки поджечь отсыревшие хворостинки закончились ничем. Рычание раздалось снова. Он поднял голову. У входа в пещеру стоял зверь темной масти, похожий на волка. Даже при таком скудном свете Амеротк достаточно хорошо мог разглядеть этого демона, возникшего из мрака. Перед ним оказалась необычная гиена. Возможно, стаю возглавляла матерая самка. Ее большая грива вздыбилась, обрамляя пышным ожерельем безобразную голову. Ужасающий облик чудовищу придавала открытая пасть и пылавшие яростью глаза.
Амеротк с диким воплем швырнул в сторону входа лампу. Гривастое чудовище исчезло. Он слышал многоголосное рычание: стая постепенно приходил а в неистовство. Обливаясь потом, Амеротк сжимал в одной руке меч, а в другой – кинжал. Скоро вся стая дружно ринется на него. Огонь не дает защиты. Он мог выскочить из пещеры и сделать попытку с разбега перепрыгнуть расщелину. Но пропасть была слишком широка, и, кроме того, гиены, успешно охотившиеся на быстроногих газелей, с легкостью настигли бы его прежде, чем он смог сделать прыжок.
Амеротк закрыл глаза и стал молиться Маат.
– Я не совершал ничего дурного, – тихо говорил он. – Разве не приносил я тебе жертвы? Разве не старался следовать истине и справедливости?
Вновь послышалось рычание, и у входа появилась гиена, за ней – другая. Амеротк увидел, как в темноте ночи небо покрыла огненная дуга, и что‑то С чмокающим звуком ударилось о скалу над пещерой, а вслед за этим раздались пронзительные крики. За первой полетело еще несколько огненных стрел. Встревоженные гиены отступили.
– Хозяин! Хозяин! – Шуфой!
Амеротк бросился бежать, но вспомнил об опасности и, прижимаясь спиной к стене, стал осторожно двигаться к выходу. Присмотревшись, он разглядел в темноте движущуюся фигуру с поднятым в руке факелом.
– Хозяин, сюда, сюда!
– Доски! – крикнул Амеротк.
Он услышал звук натянутой тетивы, и в сторону гиен полетели одна за другой несколько стрел. Он услышал ворчливое бормотание слуги.
– Хозяин, во имя правды, помогите мне! Амеротк вышел на выступ и поежился от прохладного ветра, холодившего вспотевшее тело. Он взглянул направо, но гиен видно не бьшо.
– Они ушли! – крикнул Шуфой. – Но могут вернуться. Давайте класть доски, быстро!
– Смотри, чтобы они легли ровно.
Амеротк сел и начал шарить в темноте. Его била дрожь, мешая сосредоточиться, но ему никак не удавалось ее унять. Шуфой перебросил ему факел через расселину. Пламя затрещало, но смола воспламенилась снова, и оно разгорелось еще ярче.
Амеротк заставил себя успокоиться. Свет факела помог увидеть концы перекинутых Шуфоем досок и устойчиво их установить. Затем он перебрался к Шуфою и опустился на землю рядом с ним. Амеротк не возражал, когда слуга укутал его накидкой. Он боролся с подступающей тошнотой и чувствовал, что горло у него горит.
– Откуда ты узнал? – выдохнул он.
– Я не знал, – самодовольно объявил Шуфой.
А сейчас, хозяин, нам надо уходить.
Амеротк собрался идти, но сначала помог Шуфою перетащить доски обратно. Это была идея Шуфоя.
– Гиена – зверь хитрый, – объяснил Шуфой. Мы были не первые несчастные, за которыми они охотились в ночи. Как вы? Идти сможете?
Амеротк кивнул.
– При одном условии, – прохрипел он, – никаких пословиц, никаких нравоучительных изречений.
– От судьбы не уйдешь, – изрек Шуфой.
– Теперь голоса гиен не кажутся такими ужасными, – нашел в себе силы пошутить Амеротк.
Слуга обхватил его за талию и осторожно повел вниз по склону.
Когда они выходили из долины, Амеротк ослабел и чувствовал себя совершенно разбитым. В голове вертелся водоворот разных образов, один ужаснее другого: окровавленные трупы, оскаленные морды мертвых бабуинов, гнилостный запах и наступающие из темноты неясные тени, несущие смерть.
Они обогнули Город мертвых, и Шуфою как‑то удалось нанять маленькую лодку, чтобы переправиться через Нил. На пристани, забыв о всяком достоинстве, Амеротк сел на землю, подтянув к себе колени, скрестил руки и закрыл глаза. Он не мог справиться с бившей его дрожью.
– Вам надо съесть что‑нибудь горячее.
для Амеротка такое предложение оказалось последней каплей. Его тут же начало тошнить. Он безропотно подчинился, когда Шуфой силой поднял его на ноги и устроил под пальмовым деревом рядом с одной из лавок, не прекращавших торговлю до глубокой ночи. Усаживая Амеротка на ска, Шуфой крикнул хозяину лавки, что у них есть чем расплатиться и он может не беспокоиться. Потом Шуфой дал Амеротку выпить крепкого белого вина и предупредил:
– Вас потянет в сон, но станет легче.
Амеротк залпом выпил вино. Теперь он стал замечать что делается вокруг: приметно одетых моряков, перебрасывавшихся шутками со шлюхами, сводников и торговцев, солдат, отдыхавших после службы, важных служащих гавани – все были заняты своими делами. Амеротка тянуло вскочить с места и кричать во всеуслышание о тех ужасах, какие ему пришлось пережить.
– Я не могу вернуться в таком состоянии, – сказал он Шуфою. – Не хочу пугать Норфрет.
– Мы побудем здесь еще немного, – успокоил его Шуфой. – Выпейте вина, хозяин, и поешьте.
– Как ты узнал, куда я пошел? – спросил Амеротк.
Он вдруг заметил, как побледнел и осунулся Шуфой, и ласково коснулся щеки карлика.
– Ты не слуга, Шуфой, – тихо заговорил Амеротк. – Ты свободен и богат. Ты – мой друг, который достоин сидеть в дорогих одеждах на почетном месте.
– Нет уж, благодарю, – ответил Шуфой. – Какая судьба человеку дана, такой ей и быть. Если боги дают человеку пустую корзинку, то и ноша от этого легка. По крайней мере, я не судья в Зале Двух Истин, за которым глухой ночью охотятся гиены. Хозяин, вы поступили очень глупо.
– Знаю, – не стал спорить Амеротк. Он прислонился спиной к пальме и вытер вспотевшую шею. Я судья, Шуфой. Мне и в голову никогда не приходило, что кто‑то осмелится угрожать судье фараона. Сегодня ночью мне преподали урок скромности. Я понял, что возможности мои сильно ограничены и жизнь моя такая же, как у других. Словно пламя на ветру, может так же легко угаснуть!
– Я гадал, куда вы могли отправиться, – стал объяснять Шуфой. – Поэтому, как обычно, я поискал ответ в ваших бумагах, и когда нашел письмо жреца богини – змеи, то последовал за вами.
Амеротк поднял голову. – А где ЛУК со стрелами?
– Где‑то в Долине царей, – отшутился Шуфой.
Я зашел к Пренхо и взял их. Его дома не было, иначе он пошел бы со мной. Я прихватил его лук и колчан со стрелами и отправился в Город мертвых. Там мне повстречался тот бальзамировщик, что был на суде. Он рассказал, что встретил вас. Я двинулся следом. Я видел то место, где вы помогали старой женщине: вы порвали о скалу одежду. Я заторопился. Тьма была такая, хоть глаз коли. Я не мог увидеть, куда вы пошли, и не знал, как мне вас найти, пока не услышал ваши крики. У вас была лампа. Я заметил ее огонек. Носа у меня нет, но есть пара отличных глаз и ушей. Перед тем как уйти из города, я купил, – он повел плечами и с улыбкой признался, – да нет, украл смоляной факел. Что было дальше, вы знаете. Я вскарабкался по скалам.
– Я и не знал, что у тебя так ловко получается стрелять горящими стрелами, – сказал Амеротк.
– Я когда‑то был лучником, – гордо объявил Шуфой. – В походах узнал, что ни один зверь не способен устоять перед огнем. Меч и кинжал его не испугают, а огонь – другое дело. Можете мне поверить, хозяин, глухой ночью в пустыне огонь бесценный дар божий. А теперь скажите, зачем вы туда пошли?
Он наполнил кружку Амеротка и выслушал его рассказ обо всех событиях, что произошли после суда над Менелото. И о противоборстве в совете, о встрече с Хатусу и о смертях Ипувера и Аменхотепа.
Шуфою вспомнилась восковая фигурка, которую сунули ему в руки прошлой ночью, но он предпочел об этом умолчать. Хозяин поступил глупо, но и он оказался не лучше. Ему следовало предостеречь Амеротка, показать ему ту фигурку и предупредить об опасности. И карлик дал себе клятву, что больше никогда не повторит эту ошибку.
– Ясно, что убийца собирался сегодня расправиться с вами, – заключил Шуфой, когда Амеротк закончил свой рассказ.
– Но почему таким способом? – недоумевал Амеротк. – Почему не подлить мне яду или не использовать змею?
– Все было, как с другими. Аменхотепа заманили в пустынное место и жестоко убили. Я вам так скажу, хозяин. Убийце задуманное удалось наполовину. По какой‑то неизвестной причине тот старый жрец Лабда должен был лишиться жизни. Убийца хотел заставить его замолчать. И только богам известно почему. Но вы – другое дело. Вы не ездили в Саккару с божественным фараоном. Вас надо было не наказать, а убрать с пути. Если бы я не нашел это послание, то ваши окровавленные останки разыскали бы в пещере не раньше, чем через несколько недель или даже месяцев, а то и вовсе никто ничего и никогда бы не нашел. Убийца хотел, чтобы вы просто исчезли. Гиены там оказались не случайно, их туда приманили. Они бы набросились на вас, как только погас огонь. Можно было бы подумать, что это ужасная случайность.
Амеротк допил вино и поставил кружку. Вдруг издалека, из глубины городских улиц донеслись громкие крики.
– Что‑то случилось! – Амеротк, покачиваясь, поднялся и посмотрел на небо. – Может быть, где‑то пожар?
Шуфой схватил его за руку.
– Когда я шел за вами, хозяин, я видел, как в Фивы вернулся отряд боевых колесниц или то, что от него осталось. Все лошади были загнанные, а возничие в пыли и крови. Я слышал, как поговаривали о какой‑то ужасной беде на севере!
Амеротк направился в ту сторону, откуда доносился шум, а следом за ним – Шуфой. Они покинули пристань и узкими улочками вышли на большую площадь перед одним из храмов, где многолюдная толпа обступила трех молодых офицеров. По знакам различия Амеротк определил, что они из полка Исиды. Решительно протолкавшись вперед, Амеротк схватил офицера за руку, тот собирался оттолкнуть его, но Амеротк показал кольцо.
– Я – Амеротк, главный судья Зала Двух Истин!
Что здесь случилось?
Офицер отошел с ним подальше от остальных, к лавке, в стене которой торчал смоляной факел.
– Вы, я вижу, на самом деле господин Амеротк, поклонился офицер.
– Да, это я, но что случилось?
– Вы будете нужны во дворце, – ответил офицер. – Я и мои спутники возвращаемся в полк. Огромная армия Митанни пересекла Синай. Они угрожают Египту.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Четыре отборные части египетской армии: полки Осириса, Исиды, Гора и Амона‑Ра двигались колонной на север по восточному берегу Нила. Каждый полк имел серебряный знак различия и знамя, которые теперь поблекли от туч серо‑белой пыли взбитых множеством ног.
Уже две недели армия двигалась на север быстрым маршем. Писцы записывали каждый пройденный «итер», равнявшийся шести с половиной милям. Велся строгий учет провизии и воды, которые распределялись в расчете на «итер». Но, несмотря на такой строгий порядок, людей мучили голод и жажда. Пешие воины бросали завистливые взгляды налево, где флотилия, состоявшая из галер, рассекала воды Нила золочеными носами, вырезанными в виде зверей с оскаленными зубами. На палубах блестели бронзой доспехов воины с полным вооружением. Гребцы по команде мерно работали веслами. Рядом прохаживались офицеры. Ветер стих, и теперь было важно, чтобы суда не отстали от пеших полков, поскольку в своих трюмах они везли воду, оружие и провиант. Ко всему прочему, флот обеспечивал защиту войску с левого фланга.
Воины Митанни преуспели в военной хитрости, разведать об их действиях удавалось немного, и поэтому не исключалась вероятность того, что они уже переправились на правый берег с намерением выйти во фланг египтян. Но ситуация могла оказаться и того хуже. Если верить скудным сведениям, которые удалось добыть, воины Митанни успели захватить военные галеры и направлялись вниз по Нилу, собираясь опустошить прибрежные края.
Однако армия сохраняла боевой дух. С реки доносилась приглушенная воинственная песнь гребцов – грозный вызов невидимому пока врагу:

По течению вверх мы победно плывем,
Врага сокрушая на нашей земле!
О, привет тебе, Монт великий,
Могущественный бог войны!
И тебя приветствуем, пожирательница Сехмет,
Которая врагов Египта уничтожит!
Мы вернемся вниз по реке, огню предавая
Их ратные станы и вражьим трупам теряя счет.
Привет тебе, о великий Монт!

Песня звучала то громче, то тише. Амеротк шел справа от своей фаланги и тоже жадными глазами смотрел на реку. Сделав маленький глоток из своего запаса воды, он достал из заплечного мешка маленькую палитру и обновил сурьмяные круги вокруг глаз: надежную защиту от ветра и пыли. Он вернул краску на место и устало зашагал дальше.
Немного спасал от солнца белый головной убор, обшитый красной тесьмой – знаком офицерского звания. Но мучило пересохшее горло, и просили отдыха натруженные, покрытые мозолями ноги.
Но, несмотря ни на что, ему приходилось держаться бодро, как надлежало старшему офицеру. На него должны равняться солдаты. Он знал, что те ворчуны из числа новобранцев зорко следят за ним, выискивая признаки усталости и слабости воли в своем знатном начальнике.
– Когда привал, господин офицер? – послышался голос из строя.
– Когда стемнеет, – крикнул в ответ Амеротк. Шагайте веселее! Ходьба укрепляет бедра. Вернетесь в Фивы, женщины ахнут, глядя на вас.
– у меня им будет на что посмотреть, кроме этого, – снова отозвался тот же голос. – Еще немного без женщин, и у меня появится третья нога!
Непристойная реплика вызвала в рядах волну смешков и новые шуточки на тот же счет. Амеротк зашагал бодрее. Над ними, расправив большие крылья, парили стервятники. В войске их называли «фараоновы куры». Они будут терпеливо следовать за длинной колонной, дожидаясь поживы, но солдаты не держали зла на этих птиц. Они даже считали их знаком удачи, хотя стервятники и питались падалью.
Прищурившись, Амеротк взглянул направо, где в тучах пыли громыхали тысячи колесниц. Каждому полку придавалось для поддержки по пятьсот колесниц. Среди этой массы двигался и его отряд, состоявший из двухсот пятидесяти колесниц. Амеротк был командиром отряда колесниц и возглавлял войсковую часть, имевшую прозвище «Ганчие Гора». Его колесницей управлял возничий. Ехать на колеснице было бы легче, но при этом снизилась бы скорость движения колонны и сильнее бы устали лошади. Сама по себе легкая, каждая колесница была нагружена луком, колчаном со стрелами и дротиками. На случай внезапной атаки лошади должны были сохранять как можно больше сил.
Далеко к северу и к востоку двигалась линия дозорных, набранных из числа кочевников. Главнокомандующий Омендап не очень на них полагался. Настоящей защитой от неожиданной атаки являлись колесницы: стена из бронзы повозок и конских тел стала бы при появлении воинов Митанни прикрытием, за которым походная колонна могла бы перестроиться для боя.
Амеротк взглянул на небо. В Фивах день только перевалил за полдень. Поход продолжался уже две недели. Остались позади Абидос и Мемфис, и теперь они двигались вдоль Нила в поисках митаннийцев, которые, как считали разведчики, сосредоточились где‑то на северо‑востоке. В полках ходили слухи о том, что святилища Амона‑Ра разграблены и сожжены, а отдохнувшее войско Митанни поджидает египетскую армию. Они рассчитывали разгромить египтян, и тогда благодатная нильская долина, оставшись беззащитной, стала бы для них легкой добычей.
Амеротк подбадривал себя надеждой, что Омендап окажется прав и они захватят врага врасплох. На продолжительных ночных совещаниях Омендап стоял на том, что митаннийцы не ожидают такое огромное войско, которое удалось собрать писцам Дома Битвы. Вместе со служителями военного Дома они трудились, не зная сна и отдыха, чтобы собрать оружие, провиант, повозки, ослов и все необходимое для войска в походе и сражении. Амеротк с грустной иронией говорил себе, что можно было бы посчитать переменой к лучшему, если бы им удалось поразить митаннийцев своим числом и внезапным появлением. Лазутчики, вернувшиеся в Фивы, донесли, что огромная вражеская армия пересекла Синайскую пустыню, держась вдали от Пути Гора и маленького гарнизона, который его защищал. Свой переход митаннийцы совершили очень скрытно, и теперь в их руках оказался как сам Путь, так и расположенные в пустыне рудники, где добывалось золото, серебро и бирюза.
Где‑то впереди заревели полковые трубы, чтобы взбодрить марширующее войско. Разные подразделения откликнулись разноголосым хором приветственных выкриков и восклицаний, а вслед за этим они обычно затягивали песни друг о друге, густо пересыпанные непристойностями.
Каждый батальон имел свое название: «Ревущий нубийский бык», «Свирепая пантера фараона». Каждая часть ревностно заботил ась о своей репутации и использовала время долгого перехода для обмена беззлобными шутками. Вдоль колонны к офицерам во главе ее проскакали на взмыленных конях разведчики. Амеротк проводил их взглядом, Мысленно возвращаясь к той жуткой ночи, когда Шуфой спас его от ужасной смерти в Долине царей. На полпути к дому их перехватили пажи из дворца и сообщили, что ему необходимо вернуться с ними в Дом Миллиона Лет. Шуфой отправился с посланием к Норфрет, а сам Амеротк поспешил во дворец. В зале, где заседал совет, его встретили криком и шумом. Скрытые до этого времени противоречия и раздоры разом вышли наружу. Писцы Дома Битвы и Военного Дома ожесточенно обменивались взаимными претензиями, но единодушно бросали обвинения в адрес Дома Тайны, которая проявила полное бессилие и не смогла вовремя обнаружить страшную опасность, грозившую царству. Не лучше вели себя и советники Хатусу. Сетос и Сененмут не скупились на колкости в адрес Рахимера, в то время как визирь при поддержке Бейлетоса и жрецов не оставался в долгу и открыто возлагал вину на Хатусу.
– Если бы вы знали свое место, – зло насмехался Бейлетос, – и дали возможность правительству Фив объединиться, мы не оказались бы неподготовленными. Полки были бы посланы заранее.
– Ерунда! – огрызался Сененмут. – Ее Величество – особа царственной крови. И если бы вы не тратили ее время в пустых разговорах…
В конце концов, Омендап напомнил спорщикам о нависшей угрозе и предельно четко и ясно обрисовал опасность, которую представляли митаннийцы во главе со своим воинственным правителем Тушраттом.
– На севере у нас небольшие силы, – заявил Омендап. – Митаннийцы перешли Синай. Возможно, они сожгли города и деревни и подкупили военные гарнизоны. На Дельту они нападать не станут, не пойдут и на юг. Они выжидают.
– Но чего именно они ждут? – спросила Хатусу. – Им известно о раздорах здесь, – с ожесточением проговорил Омендап. – Может быть, они знают и о смертях, и об этих жутких убийствах. Они надеются, что мы отправим наспех собранное разношерстное войско, с которым они рассчитывают легко разделаться, а затем двинутся на юг. – Губы Омендапа тронула чуть заметная улыбка. – У нас есть одно большое преимущество. Из‑за, как бы это выразиться, повышенной чуткости атмосферы в Фивах, вызванной кончиной божественного фараона, четыре полка стоят в полной готовности у городских стен. Пятый, полк Анубиса, может выступить вслед за нами. Мы должны нанести удар и как можно скорее. Армия должна выступить вскоре после рассвета.
Его выступление вызвало новую волну бурных высказываний, но Омендап со спокойной уверенностью повторил свои аргументы.
– Вы возглавите армию, – объявил Рахимер, обращаясь к Омендапу, и перевел взгляд на Хатусу. Но Ее Величеству следует сопровождать войска. Как верно заметил господин Сененмут, в ее жилах кровь фараона, и это будет важно для боевого духа солдат.
Хатусу собирал ась возразить, но Сененмут что то зашептал ей на ухо. Тихо высказал свой совет и Сетос. Рахимер рассчитал очень умно. Поход мог оказаться бессмысленным, так как существовала вероятность, что митаннийцы вернутся к себе с захваченными сокровищами и рабами. Хатусу, кроме того, могла потерпеть неудачу. В обоих случаях, бесславно вернувшись в Фивы, она увидит, что он упрочил свою власть над дворцами и храмами, и, Конечно же, божественный ребенок к этому времени окажется под его единоличной опекой. Хатусу ответила согласием, но указала на корону войны: голубой шлем, который во всех сражениях венчал голову фараона.
– Я возьму с собой шлем, – объявила она, чтобы войска знали: дух фараона с ними!
Рахимер наклонил голову.
– И советников своих тоже возьмите, – язвительно посоветовал визирь. – Господин Амеротк, в свое время вы командовали отрядом колесниц. Командующий Омендап, вам, несомненно, понадобятся опытные военачальники.
– Я поеду, – краснея от гнева, выпалил Амеротк. В это время Зал Двух Истин будет закрыт.
Рахимер моргнул и отвел взгляд. Амеротк понимал, что его вынудили сделать выбор. Как он ни старался избежать этого, но ему пришлось связать свою судьбу с судьбой Хатусу. В этот момент Хатусу решительно отодвинула свой стул, напоминавший трон. Заседание совета на этом завершилось.
Амеротк поспешил домой и объяснил положение Норфрет. Она побледнела, закусила губу, и он заметил тревожный блеск в ее глазах, хотя она и пыталась казаться спокойной.
– Со мной ничего не случится, – пообещал он, обнимая ее. – Я вернусь в Фивы с победой, живой и невредимый.
Им удалось побыть наедине только эти несколько минут. Дальше в комнату ворвались мальчики с лавиной вопросов. Амеротк успокоил детей. Послали за Пренхо и Асуралом. Они получили указания, как должны охранять храм и как должны помочь Шуфою позаботиться о защите Норфрет и двух ее сыновей.
– А может быть, мне стоит пойти с вами? – предложил Шуфой. – Вам не помешал бы человек, чтобы прикрывать вашу спину.
Амеротк опустился на корточки и благодарно сжал руки преданного маленького человека.
– Нет, Шуфой, поверь, ты должен остаться. На тебе забота о Норфрет и моих сыновьях. Если дела пойдут плохо, а ты узнаешь об этом раньше, защити мою семью. Если ты дашь мне слово, что выполнишь эту просьбу, в походе у меня будет немного спокойнее на душе.
Шуфой пообещал, что все выполнит. Вскоре Амеротк ушел, чтобы влиться в ряды воинов, выстраивавшихся в походную колонну.
Громкие возгласы приветствия вывели Амеротка из задумчивости. Он бросил взгляд вдоль колонны. Из облака пыли на своей колеснице с грохотом выехала Хатусу. Ее встретили звоном оружия. Хатусу принимала приветствия своих солдат, и ее колесница замедлила ход. Большие колеса повышали возможность маневра. Впереди над Колесницей был поднят большой флаг с личным знаком Хатусу. На бортах висел золотисто‑голубой колчан, большой лук и дротики.
В колесницу Хатусу были запряжены две черные лошади – лучшие в конюшнях фараона. Покрытые белыми попонами, лошади рвались вперед, натягивая сбрую, и большие белые султаны из страусовых перьев раскачивались при каждом движении. Амеротк узнал лошадей: Слава Хатор и Мощь Анубиса бьти самыми быстрыми из лошадей во всех четырех полках. Правил колесницей Сененмут. Его белый схенти покрывали кожаные полосы. Через обнаженную грудь шла перевязь, обитая бронзовыми пластинками. Рядом с ним стояла Хатусу. Убранные назад волосы поддерживала головная повязка. Кольчуга из мелких, нашитых на полотняную тунику чешуек, опускалась ниже колен. На поясе у нее был кинжал с узким лезвием. Поблизости держались колесницы с ее телохранителями.
Между колесницей размашистым шагом передвигались нахтуа, или «парни с крепкими руками». Это были закаленные бойцы‑ветераны из разных полков. Их головы были прикрыты красно‑белыми головными уборами, вооружение состояло из круглых щитов, обитых бронзой, мечей и кинжалов. Тело их защищали латы, а пах прикрывал овальный щиток.
Царская колесница остановилась, и Хатусу перегнулась через край. Амеротк не мог не отметить, что одежда воина больше подчеркивала ее красоту, чем роскошный придворный наряд. Она была полна жизни, лицо дышало страстью, сверкали огнем глаза, казалось, ее пьянят слава и мощь египетских армий.
– Набили мозоли, Амеротк?
– Да, Ваше Величество, пятки теперь потверже, чем были в Фивах.
Хатусу рассмеялась низким гортанным смехом. Она оперлась о руку Сененмута, блестевшую от пота, и сжала ее, прежде чем сойти с колесницы. Марширующие мимо солдаты одобрительно смотрели, как она направлялась к их командиру, слегка покачивая бедрами. У нее была стройная, хорошо сложенная фигура; и даже в такую жару на лице ее не блестело ни капельки пота. Она подала Амеротку бурдюк с вином.
– Только глоток, – предупредила она. – От этого вина становится сладко во рту и тепло на душе.
Амеротк повиновался.
– Слушайте меня и сохраняйте спокойствие, тихо проговорила Хатусу, забирая бурдюк. – Митаннийцы ближе, чем мы полагали. Сегодня вечером мы разобьем лагерь в оазисе у Селины. Там найдется трава для лошадей, вода и тень для некоторых из нас. Завтра предстоит жаркий день.
Она вернулась на колесницу, Сененмут поклонился, натянул вожжи, и колесница Хатусу вместе со всем сопровождением покатила дальше вдоль походной колонны.
Амеротк проводил ее глазами. Формально командующим являлся Омендап, он же носил фельдмаршальский жезл. Вначале в войсках на Хатусу смотрели, как на символ, называли даже «солдатским Талисманом» и потихоньку посмеивались. Но постепенно влияние и власть Хатусу набирали силу. Она не проявляла слабости, не требовала уступок и доказывала всем, что привычна к тяготам походной жизни, как следует дочери солдата. Она постоянно разъезжала, разговаривала с солдатами, спрашивала их имена и никогда потом не путала. Как‑то раз один из сопровождавших ее воинов‑ветеранов, рослый и могучий, позволил себе шутку насчет того, как уютно ее грудям под тонкой кольчугой. Хатусу слышала это замечание, но не подумала ни ударить, ни как‑либо наказать дерзкого солдата. Вместо этого она ответила ему в тон, указывая на его открытую грудь с могучими мышцами:
– Одна из причин, почему мне нравится с вами всеми разговаривать, – это зависть. Если бы у меня были такие могучие груди, мне бы не пришлось носить кольчугу!
Шутка пришлась солдатам по душе и была встречена одобрительным гоготом. Они признали в ней такого же воина, как и все, который не держится за церемонии и делит с ними все тяготы и лишения. Когда войско останавливал ось на ночной привал, Хатусу с Сененмутом ходила из подразделения в подразделение и неустанно повторяла всем: они идут, чтобы найти врагов Египта, сломать им шеи, раскроить черепа и преподать урок, который запомнится навеки. А те калеки, кому посчастливится вернуться, будут рассказывать всем о ярости и мести фараона.
На военных советах все чаще проявлялось влияние Хатусу. Омендап ценил меткость ее суждений и всегда считался с ее мнением. Хатусу стояла на том, чтобы не дробить армию. Она предлагала держаться Нила и навязать митаннийцами сражение на выгодных для египтян условиях и в выбранном ими месте. Амеротк надеялся, что суждения Хатусу окажутся верными.
– Вас не хватил, случайно, солнечный удар?
Амеротк вздрогнул и повернулся на голос, прикрывая глаза от солнца. Он увидел Сетоса верхом на коне. Фараоновы Глаза и Уши выглядел очень бодро, словно пыль и жара совершенно не беспокоили его.
– А для вас, господин Сетос, колесницы не нашлось? – улыбнулся Амеротк.
Прокурор короны славился как искусный наездник и принадлежал к небольшому числу знатных египтян, которые предпочитали седло колеснице. Сетос окинул взглядом колонну.
– Хатусу снова мелькает здесь, – тихо заметил он.
Амеротк придержал коня за поводья и проследил за взглядом собеседника.
– Она говорила о какой‑то неожиданности.
– Да, полагаю, нас всех ждет большая неожиданность, – ответил Сетос и, наклонясь, похлопал Амеротка по плечу. – Митаннийцы значительно ближе. Возможно, через несколько дней это дело будет решено раз и навсегда. А как насчет расследования смерти божественного фараона и убийства Аменхотепа?
– Этому делу придется подождать. Как вы справедливо заметили, господин Сетос, неделя предстоит решающая, и может случиться, что нам уже ни до чего не будет дела.
– Когда мы проходили мимо Саккара, вы смотрели на пирамиды? – спросил Сетос, поглаживая шею лошади.
Амеротк кивнул.
– Сразу нахлынули воспоминания, – продол жал Сетос. – Вспомнилось, как туда ездил божественный фараон и что случилось после его возвращения и смерти перед статуей Амона – Ра! – Сетос натянул поводья. – Сегодня вечером мы с вами выпьем вина, Амеротк.
И не успел судья и слова сказать, как Сетос уже погнал лошадь галопом следом за Хатусу и ее свитой.
Было уже далеко за полдень, когда они достигли оазиса. Солдаты под руководством своих начальников принялись копать ров и обносить лагерь частоколом, для повышения крепости которого были взяты щиты пеших воинов. Сначала из‑за множества дел было много суеты. Требовалось разместить лошадей, наполнить бурдюки водой, вырыть отхожие места. Каждой части отводился свой участок. В дальнем конце лагеря находилась отдельная площадка, окруженная частоколом, на охрану которой отбирались лучшие воины. Внутри стояли шатры Хатусу, Омендапа и других старших военачальников. Все они располагались вокруг священного ларца Анома‑Ра, который уже установили жрецы, и сладкий дым курящихся благовоний разносился по всему лагерю.
Амеротк не переставал поражаться тому, насколько быстро первоначальная суматоха сменялась строгим порядком в выполнении насущных дел. Чтобы предотвратить внезапное нападение, бьши высланы в дозор отряды колесниц. Вскоре водой, взятой из источников и тянущихся от Нила каналов, заполнились большие котлы. Запылали походные костры; распределялась еда; в близлежащие деревни направились отряды для пополнения армейских запасов.
Маленькая палатка Амеротка стояла на площадке внутри второго частокола и представляла собой несколько шестов с наброшенными на них полотнами ткани. Он получил свою порцию из общего котла и поел, усевшись на землю, как и остальные. После этого он ушел к себе, помылся, переоделся и преклонил колени перед маленьким священным ларцом Маат, который захватил с собой. Вместе с наступлением темноты жизнь в лагере затихала. Слышалось только позвякивание оружия, ржание лошадей, окрики офицеров и глухой приглушенный шум, постоянно царящий вокруг походных костров. Амеротк погасил лампу и отправился в обход.
Он наведался в свой отряд колесниц. Офицер заверил его, что лошади хорошо накормлены, напоены, досуха вытерты и в любую минуту готовы к бою. Амеротк уселся под пальмой. Неподалеку лекарь занимался ранами и ссадинами и раздавал баночки с мазями солдатам, которые жаловались на стертые за долгий путь ноги. Откуда – то из темноты донеслись звуки флейты. Вокруг вертелась разношерстная толпа обычных спутников армии, состоявшая из шлюх, жестянщиков, мелких торговцев. Часть пришла с ними из Фив, другие присоединились за время долгой дороги. Продолжительные сигналы трубы отмеряли часы, проходящей ночи. Каждая часть готовилась к утреннему жертвоприношению. В лагерь и обратно постоянно скользили тени. Это парочки искали тихое местечко, чтобы в жарких объятиях забыть ненадолго о тяготах дня прошедшего и возможной угрозе, которую обещал день грядущий. По лагерю сновали гонцы с приказами и распоряжениями, приходили и уходили лазутчики, стараясь как можно меньше попадаться на глаза; подъезжали повозки.
Амеротк пытался представить, как обстояли дела в Фивах. Не грозила ли опасность Норфрет и мальчикам. Выполнил ли его указания Шуфой? К нему подошел офицер из штаба и сообщил, что командующий Омендап собирает у себя всех членов военного совета. Амеротк со вздохом поднялся и направился в обратный путь через лагерь. Когда он добрался до палатки Омендапа, все остальные члены военного совета сидели на складных стульях перед маленькими столиками. Хатусу занимала место между Сененмутом и главнокомандующими, как всегда, сохраняла невозмутимый вид. Кроме них на заседании присутствовал Сетос, главные писцы из Военного Дома, а также командиры полков наемников и основных частей. Писцы низшего ранга раздали свитки с расчетами провианта, воды и пройденного пути. Члены совета тем временем перебрасывались отдельными фразами. Новот младшие писцы ушли, и Хатусу, взяв у Омендапа серебряный топорик, постучала им по столу.
– Митаннийцы значительно ближе, чем мы полагали, – объявила она.
– Это значит, что мы не можем продолжать наш путь к морю, – заключил Сетос.
– Мы ждали совсем другого, – запротестовал Омендап. – Тушратта доказывает, что он хитрый и увертливый, как мангуст. Мы думали, что встретим поисковые группы, ожидали возможных атак колесниц на наши походные колонны. Но ничего подобного не произошло. Из посланных разведчиков вернулся всего один. Он сообщает, что сам митаннийцев не видел, но ему встретилась группа кочевников. Они рассказали, что где‑то на северо‑востоке находится огромная армия, насчитывающая тысячи колесниц, пехотинцев и лучников.
Амеротк почувствовал, как у него холодеет затьток. Ему бьти ясны и понятны слова амендапа. Это бьт не простой набег. Митаннийцы пришли мощной силой. Они намеревались сразиться с египетской армией и уничтожить ее.
– И что мы можем сделать? – спросил один из командиров полков.
– А вот хорошие новости, – попытался пошутить Сененмут. – У нас четыре полка. Это двадцать тысяч человек, плюс к этому две или три тысячи наемников, хотя на часть из них нельзя полагаться. Из имеющихся двадцати тысяч пять тысяч колесниц. – Он перевернул свиток на своем столе и потер лицо руками.
Амеротк почувствовал его тревогу.
– Митаннийцев может оказаться вдвое больше, сказал он.
– Вдвое? – с нажимом переспросил Сетос. – Если наши сведения настолько скудны, их может оказаться больше втрое, а возможно, даже вчетверо.
Сененмут промолчал.
– Очень возможно, что вы правы, – сказала Хатусу. – Тушратта мог привлечь к себе наемников, которым не нравится власть фараона. Если мы продолжим путь на север, то есть вероятность, что нам придется возвращаться. Если мы двинемся на северо‑восток, то окажемся в Красных землях, где мало воды и провизии. И бродить мы там можем наугад месяцы. Тушратта может там напасть на нас, или, того хуже, он может нас обойти.
– И пока мы на севере, – продолжил ее мысль Амеротк, – Тушратта двинет армию на Фивы.
– Мы знаем, что они близко, – сказала Хатусу.
Наши лазутчики, несомненно, убиты.
– А возможно, и перешли на сторону врага.
– Завтра утром мы вышлем на разведку три отряда колесниц, – продолжала Хатусу. – Каждый проедет как можно дальше и вернется обратно по дуге. Но важнее всего, что полк Анубиса все еще нас не догнал, – говорила Хатусу, гладя на Амеротка. – А это еще четыре тысячи человек и пять сотен колесниц. Вам, Амеротк, придется вернуться ипередать командиру полка, чтобы он поторопился.
– Легче сказать, чем сделать, – заметил Сетос, не поднимая головы.
Никто не возразил ему, так как все понимали, на какую трудность намекал Сетос. Командующий полком Анубиса Небанум принадлежал к окружению Рахимера, что давало повод сомневаться в его благонадежности. Он покинул Фивы вслед за основными силами, но до сих пор держался от них нарасстоянии двух‑трех дневных переходов. Хатусу встала.
– Пока мы не будем располагать более точными сведениями, армия останется здесь, – заключила она, возвращая Омендапу серебряный топорик. Желаю вам, доброй ночи, – добавила она, слегка наклонив голову.
Амеротк остался обсудить с остальными положение дел и согласился с мнением Сетоса, что они, подобно собакам, гоняются за собственным хвостом. Затем он пришел к себе в палатку и зажег масляную лампу. Сидя на походной кровати и глядя в ночь, он пытался представить, что может произойти, когда он приедет к Небануму? А если тот ответит отказом на приказ двигаться быстрее? Амеротк лег, завернулся поплотнее в накидку и, закрыв глаза, помолился Маат.

* * *

в это же время в другом конце лагеря, далеко от палаток командования, главарь амеметов тоже обращался с молитвой к своему наводящему ужас богу. Вокруг спокойно сидели и лежали его люди. Рядом с ними горкой было сложено оружие. Главаря мало заботили митаннийцы и грозящая битва. Не в первый раз ему приходилось следовать за армией. Там, где войска, всегда находилось чем поживиться. Когда дело дойдет до серьезной опасности, он со своим отрядом убийц просто растворится в ночи. Что верно, то верно, он получил небольшой бочонок с золотом и серебром, маленький кожаный мешочек с жемчугом и приложенное к этому всему поручение. Ему надлежало следовать за армией, а в нужный момент он получит указание, что от него требовалось.
Главарь амеметов вздохнул. Пока дорога не баловала их ни событиями, ни удобствами. Его люди занимались тем, что воровали по деревням, обманом обирали солдат и жили, не зная нужды и хлопот. Но если верны слухи и митаннийцы близко? Главарь, амеметов посмотрел на звезды и закрыть глаза. Он больше не станет ждать и уйдет в тень. В конце концов, он рассудил так: как всякий мастер, занимающийся ремеслом, он не мог работать, не имея материала.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

– Амеротк! Амеротк! Просыпайтесь! – Сененмут тряс его за плечо. – Тихо, идите за мной! – скомандовал он.
Амеротк молча набросил на себя накидку, сунул ноги в сандалии и вышел из палатки вслед за доверенным лицом Хатусу. Ночной воздух был неприятно холодным. Тишину спавшего лагеря изредка нарушали голоса перекликавшихся часовых и конское ржание. Костры угасли, сдав позиции ночной тьме. Сененмут привел Амеротка в палатку Омендапа, где у его постели стояли Хатусу и Сетос. Омендап лежал на боку, одеяла были откинуты. На столике у постели валялась опрокинутая чаша. Лекарь держал чашу у его губ, пытаясь заставить сделать глоток. Командующий со стоном повернулся на спину. Он был мертвенно бледным и весь в поту.
– Что вы делаете? – свистящим шепотом спросила у лекаря Хатусу.
– Госпожа, я даю ему смесь настоя корня мандрагоры и блошницы с серой, и еще там есть чуть чуть опия. Ему необходимо прочистить желудок.
Омендап отпил настоя, и его обильно стошнило в плошку, подставленную лекарем. Снова и снова лекарь вызывал рвоту своим настоем и время от времени давал больному попить воды. Сененмут взял маленький винный кувшин и передал Амеротку.
– Это вино, – пояснил Сененмут.
Амеротк прочитал надпись вокруг горлышка.
Вино происходило из собственных погребов Омендапа и, судя по дате, запечатано было за пять лет до этого. Амеротк принюхался и почувствовал едкий запах.
– Его отравили! – шепотом сообщила Хатусу. Он взял вино из собственных запасов. Мы проверили остальные кувшины. В одних вино хорошее, в других – испорченное.
Она говорила, прохаживаясь по палатке, нервно играя кольцом на пальце. В простой белой ночной рубашке и расстегнутых сандалиях, она показалась Амеротку маленькой испуганной девочкой.
– Вино было отравлено здесь или в Фивах? – спросил Амеротк.
– Или здесь, или в Фивах, – ответил Сененмут.
– Омендап брал вино из своих погребов. Подложить кувшины с испорченным вином не составляло труда. Надпись, возможно, фальшивая, печать подделана. Омендап устал и не присматривался. Это могло случиться вчера, завтра или неделю назад. Все зависело от случая: какой кувшин он выберет.
– Он выживет? – спросила Хатусу.
– Не могу сказать точно, госпожа, – ответил лекарь, открывая Омендапу рот. – Командующий силен и крепок.
– Как все обнаружилось? – поинтересовался Амеротк.
– Наши лазутчики оставили в живых одного из захваченных в плен дозорных митаннийцев. Он сейчас за частоколом. Мне не хотелось будоражить весь лагерь. Я пришел к Омендапу и нашел его в тяжелом состоянии. Он то терял сознание, то приходил в себя. Я сразу же разбудил госпожу Хатусу, господина Сетоса и вызвал лекаря.
– Мы сделали все, что в наших силах, – твердо сказала Хатусу и сжала плечо лекаря. – Это должно остаться тайной, вам понятно? – Ее пальцы сдавили его плечо еще сильнее. – Иначе, клянусь, вам не сносить головы.
– Понимаю, госпожа, – блеснул в ответ глазами узколицый лекарь. – Если в лагере узнают о болезни Омендапа…
– Сененмут! – щелкнула пальцами Хатусу. Отдайте приказ нескольким солдатам покрепче охранять палатку. Они не должны никого, решительно никого в нее пропускать. Лекарь, если Омендап умрет, умрешь и ты. Если он выживет, я доверху наполню золотом чашу, из которой ты его поишь.
После этого они покинули палатку Омендапа и отправились к Хатусу. Амеротка поразила простота обстановки: походная кровать, несколько дорогих сундуков и маленький столик с чашами и кувшином с водой. На полу в беспорядке валялась одежда. На стоячей вешалке висела ее кольчуга, голубая корона войны, а у подножия находился круглый щит и перевязь с изогнутым мечом и кинжалом. Хатусу опустилась на стул без спинки и закрыла лицо руками. Остальные молча расположились на полу вокруг.
– Это должно было случиться, – прошипела Хатусу, поднимая голову. – Таков был план: Омендапа ждала смерть. Когда вернемся в Фивы, я отрежу Рахимеру яйца, засуну их ему в рот, а потом отрублю голову! – Она вытерла выступившую на губах слюну. Ее глаза казались огромными на побелевшем, перекошенном от ярости лице. – Я доберусь до всех. Я распну их на стенах Фив! Рахимер и его приспешники только того и желали, чтобы Хатусуи ее армия погибли в песках.
– Госпожа, но мы не знаем, причастен ли Рахимер к покушению на жизнь Омендапа, – осторожно заметил Амеротк.
– Мы не знаем, – передразнила его Хатусу. Мы Не знаем. И что же вы намерены теперь делать, Амеротк? Соберете заседание суда? Рассмотрите все свидетельства?
Амеротк собирался вскочить, но Сененмут вовремя схватил его за руку.
– Госпожа, Амеротк всего лишь высказал предостережение. Убийцей может быть кто‑то еще. Сейчас не время выдвигать обвинения. Богу Амону‑Ра известна истина. Правосудие свершится.
– У нас здесь нет богов, – возразила Хатусу. Здесь только песок, ветер и беспощадное солнце.
В ее голосе было столько страсти и ярости, что Амеротка даже передернуло. Неужели она ни во что не верила? Неужели Хатусу изменилась настолько, что всех богов ей заменило ненасытное честолюбие, жажда власти?
Она сидела, тяжело дыша.
– Сененмут, распорядись, чтобы привели пленного митаннийца!
Ее советник поспешил выполнять приказ. Вскоре солдаты ввели в палатку окровавленного и избитого пленника в изорванных доспехах из черной кожи. Борода и усы его слиплись от крови. Один глаз у него был подбит, а разорванные мочки ушей напоминали о вырванных серьгах. Пленника толкнули к ногам Хатусу. Амеротк впервые видел воина‑митаннийца: он был невысокого роста, коренастый, голова была выбрита только спереди, и длинные, смазанные маслом волосы, густые и черные, падали на плечи. Он изнывал от жажды. Сененмут присел рядом на корточки и поднес чашу с водой к его губам. Пленник пил с жадностью.
– Тебя ждет смерть, – сказал Сененмут. – Но ты должен выбрать: будет она скорой или тебя прибьют к кольям и оставят на жаре на поживу гиенам.
Пленник сел, дыша с трудом.
– Он понимает наш язык? – спросил Сетос.
Сененмут снова заговорил, но на этот раз это была режущая слух гортанная речь. Митанниец повернулся, облизывая отекшим языком разбитые губы. Сененмут добавил еще несколько слов и взглянул на Хатусу.
– Я пообещал ему жизнь.
– Можете обещать хоть трон в Фивах, мне до этого нет дела! – ответила она.
Допрос продолжался. Лицо Сененмута посерело, в горле пересохло, поэтому он часто с трудном глотал слюну. Митанниец заметил его состояние и злорадно ухмыльнулся, за что Сененмут с силой ударил его по лицу.
– Выведите его за лагерь и отрубите голову! – приказал Сененмут конвойным.
Пленника грубо поставили на ноги и, подталкивaя, увели прочь. Сененмут опустил за ними полог палатки и вернулся в полукруг возле Хатусу.
– Митаннийцы захватили оазис и одну из крепостей на северо‑востоке. Их отряды колесниц находятся не так далеко от нас. Они захватили рудники и воспользовались полученными сокровищами для подкупа кочевников и жителей пустыни. Вот почему не вернулись наши дозорные. Сведения, полученные нами, ложные. Тушратта от нас на расстоянии всего одного дневного перехода. Его армия по меньшей мере вдвое больше нашей, хорошо вооружена и обеспечена всем необходимым. У них не менее шести тысяч тяжелых боевых колесниц. Если они пойдут на прорыв, то сметут лагерь, – развел руками Сененмут.
– А они собираются нападать? – спросила Хатусу. Она сидела с непроницаемым выражением лица, положив руки на колени, и смотрела поверх их голов. Амеротку в этот момент она напоминала богиню Маат.
– Они не могут скрываться бесконечно, – заявил Сененмут. – Запасы провизии и воды уменьшаются. Наступления следует ждать в ближайшее время. Они хотят сразиться с нами и полностью нас уничтожить.
Хатусу опустила голову и молчала, раздумывая. Амеротку было слышны обычные голоса лагеря, ржание лошадей.
– Вы обещали митаннийцу сохранить ему жизнь.
Сененмут пожал плечами.
– Господин Амеротк, я сохранил ему жизнь на короткий срок, и смерть его будет скорой. Если бы он остался жив, то мог бы донести своим военачальникам о нашей уязвимости, или, того хуже, он мог бы рассказать здесь о реальной силе митаннийцев. При лагере находится разный люд – тот сброд, что обычно сопровождает армию. Они всегда раньше всех узнают новости. Они скроются первыми, за ними последуют другие. Так за несколько дней мы можем лишиться половины наших сил.
– Они скоро нападут, – неожиданно резким тоном заговорила Хатусу. – Амеротк, возьмите небольшой отряд колесниц и отправляйтесь назад вдоль Нила. Передайте Небануму приказ привести сюда форсированным маршем полк Анубиса. Я беру на себя командование вместо Омендапа. Его состояние должно оставаться в тайне. Лагерь следует укрепить. Все колесницы, за исключением небольшого отряда, который останется здесь, должныбыть отведены на милю к северу. – Она встала и хлопнула в ладоши. – Через час рассвет. Она подошла к столу, взяла одну из своих личных печатей и вложила ему в руку. – Амеротк, если Небанум откажется подчиниться моему приказу, убейте его! Она снова хлопнула в ладоши. – Быстрее за дело! Нельзя терять времени!
Вскоре Амеротк, стоя рядом с колесничим, покинул лагерь во главе небольшого отряда. Они ехали по той же извилистой пыльной дороге, по которой двигались накануне, но теперь в обратную сторону, и это вызывало странное ощущение. Небо постепенно светлело, и солнечные лучи набирали силу. Сквозь марево утра блестел Нил в зеленой кайме берегов; потревоженные крокодилом или бегемотом, поднялись в воздух стаи птиц. Словно готовясь к торжественной встрече солнца, пустыня слева от них окрасилась в золотисто‑красный цвет. Утренний холодок исчез. Быстро испарилась роса. И над горизонтом величественно поднялся во всем своем великолепии сверкающий огненный шар солнца. По указанию Амеротка его маленький отряд держался близко друг к другу, по три колесницы в ряд, одна ехала впереди и еще одна – с левого фланга, чтобы исключить неожиданное нападение. К тому времени, когда солнце полностью поднялось, лошади перешли на галоп, и колесницы запрыгали и закачались на неровной дороге.
В полдень сделали привал, укрывшись от палящего солнца под пальмами у реки. Лошадей напоили и накормили, поели и люди. Как и Амеротк, все воины были в боевых доспехах: бронзовых панцирях, в схенти с нашитыми на полотно кожаными полосами, сандалии плотно охватывали ноги. Возничего защищали бронзовый воротник, шейные пластинки, и щиток прикрывал пах. Вооружение воинов на легких колесницах состояло из лука с колчаном стрел и дротиков.
Воины беспрекословно подчинялись его приказам. Они были из его отряда и отправились бы в Фивы, пожелай он того. Но он чувствовал их беспокойство. По одну сторону от них лениво нес свои воды Нил, по другую – притаилась, словно выжидая, молчаливая пустыня. Амеротк спрашивал себя, начал ли распространяться слух, чувствовали ли воины, что громадная армия митаннийцев движется к ним? Они возвращались, чтобы поторопить полк Анубиса, и вполне могли догадаться что происходило нечто серьезное. Амеротк встал и взошел на крутой берег, а оттуда окинул взглядом пустыню, морщась от ее раскаленного дыхания. Разогретый зноем воздух дрожал, искажая очертания расположенных в отдалении скал и Низин. Амеротку подумалось, что в этом знойном мареве могла бы двигаться целая армия, оставаясь до поры до времени незаметной.
– Нам пора в путь! – сказал он своим людям.
Снова запрягли лошадей. Амеротку было не по себе. Он не мог избавиться от ощущения, что за ними следят. Отдохнувшие лошади пошли легким галопом, и тишина окрестностей была потревожена их похрапыванием, топотом копыт, стуком колес и покрикиванием колесничих.
Они успели добраться до лагеря полка Анубиса еще засветло. Амеротк дал указание своим людям расположиться за пределами лагеря и поесть, довольствуясь тем немногим, что они захватили с собой. Сам же он в сопровождении своего офицера отправился в лагерь, и сразу отметил про себя его хорошую организацию. Ров и частокол полностью соответствовали установленным правилам. В центре находился священный ларец. Против своего ожидания, Амеротк не заметил в лагере никакой особенной суеты. Из палатки к нему вышел сонный Небанум в наброшенном на плечи одеянии. Его глаза прятались под нависшими веками, а черты лица отличала резкость. Амеротк представился. Небаум, зевая, почесал лысеющую голову и велел стоявшему рядом жрецу наполнить кружку пивом. Сделав большой глоток, он прополоскал рот и сплюнул чуть ли не на ноги Амеротку.
– Так вас послал Омендап. – Небанум смотрел мимо Амеротка на установленный у святилища штандарт. – Полагаю, что у вас для меня приказ поторопиться. Но я могу двигаться не быстрее, чем удобно мне и моему коню, – он лениво зевнул.
Амеротк шагнул ближе, деланно улыбаясь, достал картуш Хатусу.
– Меня прислал не Омендап, а Ее Величество.
Небанум выдавил из себя улыбку и в соответствии с правилами этикета коснулся картуша губами.
– Мои приказы очень просты, – продолжал Амеротк. – Я здесь, чтобы выполнять волю фараона.
– Долгих ему лет, здравия и процветания, – без особого почтения пробурчал Небанум.
– Вам надлежит собраться и выступить в пределах часа, – приказал Амеротк, обнажая меч. Офицер последовал его примеру. – В случае неподчинения мне дан приказ казнить вас немедленно и взять командование на себя. Такова воля божественного фараона!
Вслед за этими словами поведение Небанума разительно изменилось. Амеротк понял, что Хатусу с Сененмутом допустили ошибку. Они проявляли излишнюю мягкость в отношении этого своенравного военачальника, и в своем неповиновении он дошел до наглости, но, как любой офицер, он должен был беспрекословно подчиняться воле фараона.
Не прошло и часа, как лагерь был поспешно свернут; имущество погружено, лошади запряжены в колесницы; и солнце еще не успело подняться высоко, а полк Анубиса форсированным маршем уже отправился в путь. Колонны воинов в полном боевом снаряжении, обливаясь потом, Торопились на север под пронзительный рев труб и барабанный бой.
Своему отряду Амеротк приказал держаться сзади. Медленно тянулись утренние часы. Поднятые пешими воинами и колесницами плотные тучи пыли затрудняли обзор как на правом, так и на левом флангах.
Сначала полк встревожился; солдаты ворчали на малые порции провианта и неудобства спешки. Но постепенно волнение улеглось. Жрецы затянули боевые гимны, подхваченные воинами. День, тем временем разгорался. Жара, ноющая боль в уставших ногах и надоедливая пыль, от которой не было спасения, погасили разговоры, и колонна двигалась молча под грохот колесниц и слаженный топот тысяч ног.
На коротких привалах быстро распределялась вода, и полк маршировал дальше.
Было далеко за полдень, когда перемена пейзажа подсказала Амеротку, что они приближаются к лагерю Хатусу. Теперь вместо унылого однообразия пышной равнины им встречалось все больше кустарников и деревьев. Дневная жара шла на убыль. Вдруг до слуха Амеротка донеслись пронзительные крики и вопли. К колонне во весь опор мчались дозорные на колесницах. Амеротк приказал возничему ехать вперед, но в эту минуту справа послышался нарастающий адский грохот, подобный могучим раскатам грома. Колесница Амеротка поравнялась с головой колонны, где сгрудились офицеры, и Небанум в их числе. Они также услышали грохот и наблюдали за растущим на востоке облаком пыли. Это мчались к ним дозорные. Один из них подъехал к колонне и осадил лошадь. Возничий был ранен в плечо стрелой. Разведчик сошел с колесницы, держа в руках сломанный лук, шлем свалился с его головы. Он отбросил обломки лука и опустился на колени пред Небанумом.
– Митаннийцы, господин! Заслон из колесниц! Но Небанум ничего не слышал. Он застыл как истукан, устремив взгляд в пустыню.
– Во имя всего святого! – закричал Амеротк.
Прикажите своим людям перестроиться.
Он перевел взгляд на походные ряды, охваченные смятением. Несколько опытных воинов снимали щиты и пытались составить из разных подразделений подобие боевых порядков, но паника уже овладела новобранцами, испуганными надвигающейся тучей пыли, грохотом, потерей собственных колесниц. Они напирали, нарушая строй, не слушаясь команды офицеров. Маленькое волнение переросло в хлынувшие вперед волны. Амеротк в ужасе оглянулся и увидел возникшую из пыльной тучи линию колесниц. Ряд за рядом появлялись скачущие, словно ветер, лошади, а за ними тряслись колесницы. Они мчались плотным строем с развернутыми флагами. Среди воинов полка Анубиса воцарился хаос. Колесницы египтян понеслись навстречу врагу. Часть пеших воинов образовала заслон, прикрываясь щитами. Несколько сметливых офицеров вернулись на свои посты. А Небаум вскочил на свою колесницу. Возничий, повинуясь его окрику, стегнул лошадей, которые галопом понесли колесницу прочь от накатывающейся мощной волны сверкающей бронзы.
Амеротк выругался. Лагерь Хатусу мог находиться совсем рядом. Если полк Анубиса обратится в бегство, митаннийцы, пустившись вдогонку, выйдут к лагерю. Амеротк закричал, созывая свой отряд. К нему присоединилось несколько колесниц, остальных не было видно. Митаннийцы находились уже совсем близко. Лошади рвались вперед, вытянув шеи, султаны на их головах раскачивались из стороны в сторону, блестели на солнце бронзовые полосы, которыми были обиты колесницы. Амеротк уже различал черные чешуйчатые доспехи, причудливые шлемы. Воздух гудел от пения стрел, под градом которых начали падать солдаты.
И вот уже, как волна на берег, накатились митаннийцы на разрозненные ряды полка Анубиса. Голова колонны сохранилась, но на глазах Амеротка ряд за рядом падали воины, смятые лошадьми и раздавленные колесами колесниц. Находились смельчаки, бросавшиеся на колесницы, в отчаянной попытке вскочить в них, но валились, пронзенные копьем, или сраженные мечом, или их ждала смерть от стрелы лучника с колесницы. Колесницы митаннийцев были тяжелее египетских.
Колеса в середине и усиленная ось позволяли выдерживать нагрузку возничего, копьеносца и лучника. Под напором Митанни египетские воины падали, словно трава под серпом. Правый фланг полка Анубиса оказался смят, когда справа и слева на них обрушилась лавина копий, сверкающих наконечниками. Митаннийцы на взмыленных лошадях врезались, словно меч, в смешавшиеся ряды египтян. Дисциплина была забыта. Летели в стороны щиты, луки и мечи. Паника погубила остатки порядка. За колесницами двигались орды пеших воинов. Случалось, колесница митаннийцев переворачивалась, и оба воина вместе с возничим оказывались на земле. На них сразу же набрасывались египтяне с палицами и мечами, но на выручку упавшим тут же спешили другие воины митаннийиев. Все больше и больше египетских воинов отступало к голове колонны. Первая волна колесниц митаннийцев разворачивалась для нового захода. Тучи пыли застилали небо, где кружили стервятники, привлеченные запахом крови и страшным шумом.
– Господин! – к Амеротку подбежал один из его офицеров и схватился за поводья. – Господин, мы должны предупредить армию!
Амеротк кивнул. Он закрыл глаза и представил вытянутый прямоугольник египетского лагеря. В дальнем конце находилась площадка, где стояла палатка Хатусу. Он решил, что не станет въезжать в главные ворота, а проедет вдоль восточного фланга, чтобы предупредить о случившемся Хатусу и Сененмута. Он сделал знак возничему, и тот со вздохом облегчения натянул поводья. Колесница Амеротка рванулась с места. Испуганные шумом и криками кони быстро помчали ее прочь от места страшной бойни. Вскоре лошади уже неслись во весь опор. Амеротку приходилось кричать и повторять команды возничему, чтобы он мог их расслышать сквозь грохот колес и конский топот.
Он бросил взгляд назад. Полк Анубиса скрыли плотные клубы пыли. Часть людей вырвалось из пыльного облака, за ними последовали колесницы. Заметившие это митаннийцы послали отряд в погоню. Возничий крикнул, предупреждая об опасности. Амеротк посмотрел направо и увидел скачущие в его сторону колесницы митаннийцев. Они либо собирались отрезать ему путь к бегству, либо намеревались просто сбить. Амеротк отвязал лук и выбрал одну из самых длинных стрел для упора он прислонился к борту и расставил ноги для большей устойчивости. Он молился про себя, чтобы не сломались колеса и не споткнулись лошади. Падение обернулось бы ранением или увечьем, а Амеротк знал, что митаннийцы не берут пленных. Египетские колесницы были легче и лошади резвее, но спешная поездка накануне, не говоря уже о тяготах форсированного марша, не могли не утомить лошадей Амеротка. Правая начала сбиваться с шага. Колесница опасно раскачивалась. Амеротк посмотрел направо. Они отрывались от линии колесниц митаннийцев, однако одна колесница, с более искусным возничим, заходила по дуге, рассчитывая преградить путь Амеротку. Мир сузился, в нем не осталось ничего, кроме грохота колесниц, каменистой почвы, проносящейся под ними с бешеной скоростью, горячей пыли, чужой, черной с золотом боевой колесницы, и летящих, как стрелы, лошадей.
Амеротк заметил, что одна из колесниц его отряда нагоняла его справа, чтобы прикрыть. Возничий оценил положение, и Амеротк поблагодарил богов за храбрость этого офицера. Когда колесницa митаннийцев подъехала ближе, египетский офицер нацелил лук. Амеротк слышал, как его возничий крикнул офицеру стрелять по лошадям. Тот так и сделал, затем его колесница чуть отстала, открывая для Амеротка цель. Удерживать равновесие было не просто. Амеротк вдохнул и задержал дыхание. Стрелять в воинов не имело смысла: они прикрывались щитами. И он выпустил стрелу в лошадь. В первый момент ему показалось, что он промахнулся, но затем одна из лошадей в упряжке вражеской колесницы споткнулась. Колесницу качнуло, она перевернулась и начала разваливаться, подпрыгивая на каменистой дороге. Путь для Амеротка был свободен. Его лошади, казалось, почувствовали прилив сил, а вдали сквозь пыльную дымку уже виднелся частокол, окружавший лагерь Хатусу.

* * *

В это время сама Хатусу стояла на бруствере и смотрела вдаль. Ее, как и других, привлекли клубящиеся облака пыли, не предвещавшие ничего хорошего. Стоявшие рядом офицеры указывали на поблескивающую сквозь пыль бронзу.
– Колесницы на полном ходу! – шепнул ей на ухо Сененмут. – Массированный удар колесниц!
У Хатусу все похолодело внутри. Неужели всему конец? Неужели ей суждено встретить смерть в этой северной пустыне? И ее тело, которое умащалось в былые дни драгоценнейшими маслами и мазями, будет оставлено на растерзание шакалам и гиенам? Неужели ей не узнать обряд бальзамирования, который позволил бы ее душе существовать дальше? Может быть, Амон‑Ра вершил свой суд и готовил ей кару? От этих мыслей ее стало мутить, ослабели ноги, и все тело покрылось потом. Колесницы вырвались из туч пыли. Офицеры вокруг Хатусу закричали. Самые зоркие разглядели, что колесницы египетские, но кони скачут во весь опор.
– Спускайтесь, – решительным тоном потребовал Сененмут. – Вы не бессмертное божество, госпожа.
Хатусу чувствовала страх офицеров и солдат, столпившихся вокруг нее.
– Что такое? Что происходит? – схватила она за руку Ceненмутa.
Ceненмут сдернул ее вниз. Ей не оставалось ничего другого, как следовать за ним через лагерь.
– Идите к себе в палатку! – говорил Сененмут, подталкивая ее вперед. – Наденьте доспехи!
Не дожидаясь ее возражений, Ceненмут зашагал прочь, криком созывая офицеров. Повсюду вокруг египетские воины в бешеной спешке хватали оружие, лежавшее под рукой. Колесничие торопливо запрягали лошадей. Ревели трубы. Офицеры размахивали своими белыми жезлами. Ceненмут заключил, что от него здесь было мало пользы. У внутреннего частокола, за которым находилась палатка Хатусу и ее окружения, уже выстраивались, готовясь к обороне, рослые солдаты‑ветераны. Наемники в рогатых шлемах сосредотачивались у ворот. Сененмyт протолкался к палатке Хатусу. Сбросив верхние одежды, она надевала кольчугу, закрывавшую ее тело от шеи до икр. Лицо ее было очень бледным. Сененмут помог ей надеть сандалии. Поверх кольчуги она закрепила перевязь с мечом, и прежде чем он успел ее остановить, она схватила голубой шлем фараонов Египта и закрепила у себя на голове. С дальнего конца лагеря донесся грохот – это пытались прорваться первые колесницы митаннийцев. В палатку вбежал офицер.
– Полк Анубиса был атакован! – задыхаясь, выпалил он. – Армия митаннийцев разгромила его и движется на лагерь, преследуя его остатки.
Хатусу закрыла глаза. Ей что‑то твердил Сененмyт, но смысл его слов до нее не доходил. Она видела себя маленькой девочкой в дворцовом саду, а рядом отец чертил на земле знаки, означающие его победы.
– Госпожа!
Хатусу пришла в себя и открыла глаза. У входа в палатку стоял Амеротк, весь в пыли, с ссадинами на руках и плечах. За ним стояли воины из его отряда. Хатусу жестом позвала его. Не раздумывая, она взяла кубок с вином и сунула ему в руки.
– Я знаю, что произошло! – сказала она и указала на стол, заваленный листами папируса.
– Покажите, на что мы можем рассчитывать, Амеротк.
Он залпом выпил вино, затем взял перо и обмакнул в красные чернила. Оказалось, что он не может справиться с дрожью. Глаза его налились слезами, желудок сводило, словно после избытка выпитого он хотел вызвать рвоту. Ceненмут заметил, как дрожит его рука, и подбодрил:
– Это пройдет, Амеротк, пройдет.
Судья протер глаза. Он пожалел, что рядом не было Шуфоя с его беззлобными ругательствами.
– Рисуйте! – хрипло приказала Хатусу.
Амеротк начертил прямоугольник..
– Вот лагерь, это площадка с вашей палаткой, объяснял он. – Здесь главные ворота. – Он сделал пометку вверху прямоугольника.
– Полк Анубиса разбит из‑за негодного командования и плохой подготовки. Они поддались панике и теперь пытаются прорваться в лагерь. – Он прочертил стрелку слева к главному входу. – Это митаннийцы, а не отдельные отряды, а масса колесниц, при поддержке пешего войска. Они стараются ворваться в лагерь.
– Если они пойдут на прорыв, – заговорила Хатусу, – то направятся, как вода, по самому легкому пути. Не через бруствер, а через главный вход. Они будут продвигаться внутрь, встречая сопротивление. Среди массы палаток и повозок нарушится стройность их рядов. – Хатусу указала в нижнюю часть прямоугольника. – Здесь сосредоточится основная масса наших колесниц! – Ее палец сдвинулся правее, указывая на окраину оазиса. – А в этом месте находятся остальные колесницы. Господин Сененмут, немедленно отправляйтесь и принимайте командование этими отрядами.
– А вы, госпожа?
Хатусу выхватила у Амеротка перо и начертила стрелу вдоль прямоугольника от места расположения своей палатки до главных ворот.
– У митаннийцев тяжелые колесницы. Их лошади устанут. Воины с колесниц займутся грабежом. – Она подозвала офицера.
– Ваше имя Хармос, под вашим началом полк Исиды?
– Да, госпожа.
Хатусу были слышны крики и звон оружия, доносившиеся из лагеря, но она не позволила голосу дрожать.
– Теперь вы – командующий лагеря.
– А как же господин Омендап?
– У него еще не прошла лихорадка. А сейчас слушайте. Вам дается единственный приказ: вы должны выстроить своих людей так, чтобы создать стену поблизости от внутреннего частокола. Ваша задача – сдерживать митаннийцев. Наступать вы не должны, повторяю: не должны, пока наши колесницы не нанесут удар!
Совет завершился, и Сененмут поспешил из палатки. Хатусу, победившая растерянность и теперь полная решимости, отчеканила еще несколько приказов, а затем игриво хлопнула Амеротка по плечу.
– Пойдемте, господин судья. Давайте вершить правосудие над врагом!
– Настала пора убивать? – устало спросил Амеротк.
– Да, Амеротк, – тихо подтвердила она. – Чтобы захватить власть, надо убивать! Чтобы власть удержать, опять же надо убивать! И чтобы упрочить ее, также приходится убивать! Это удел всех, кто божественного рода, и выбора нет!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Хатусу, Амеротк и группа офицеров присоединились к отрядам колесниц, которые сосредотачивались под командои своих начальников в дальнем конце лагеря. Колесницы выстроились в длинную шеренгу. Нетерпеливо гарцевали лошади, покачивая султанами. Возничие проверяли поводья и упряжь, а воины, ездившие в паре с ними, осматривали свое вооружение: луки, колчаны со стрелами, дротики. Бронза и позолота, наконечники копий ловили лучи солнца, уже успевшего пройти большую часть своего дневного пути. Двигавшиеся вперед‑назад колесницы заставляли поскрипывать колеса. Офицеры прохаживались вдоль шеренги, повторяя приказ не обращать внимания на то, что творилось в лагере. Им надлежало наступать за божественной Хатусу. Колесницам, находящимся справа, предстояло образовать дугу и врезаться во фланг и тыл митаннийцев. С другой стороны должен был подвести свои отряды господин Сененмут, чтобы захлопнуть ловушку. В лагере сдерживать врага будут пешие воины и отборный отряд солдат‑ветеранов. Митаннийцы попадут в окружение, и круг будет постепенно сжиматься, пока враг не будет разбит. План был прост, указания повторялись снова и снова.
Амеротк поднялся на свою колесницу, в которую возничий запряг свежих лошадей.
– Теперь наш черед нападать неожиданно, господин, – улыбнулся колесничий Амеротку.
Амеротк собирался ответить, но в этот момент по рядам покатился гул приветственных возгласов. Хатусу в сопровождении телохранителей летела в своей колеснице вдоль строя боевых колесниц. Она была в голубом шлеме‑короне войны и в сверкавшей на солнце бронзовой кольчуге. Одной рукой она сжимала копье, другой – держалась за поручень колесницы. Она молчала и только пристально вглядывалась в лица воинов, словно внушая им самим своим присутствием важность предстоящего сражения. Хотя время и было дорого, но она доехала до конца строя и повернула обратно. Амеротк не мог сдержать улыбку. Хатусу была прирожденная актриса. Стоявшая неподвижно с поднятым копьем, она казалась богом войны Монту В женском обличье. Колесница развернулась и остановилась. Хатусу опустила копье. Ее колесница снова начала медленно двигаться вперед. Амеротк и другие командиры отрядов колесниц направились следом, а за ними гимном смерти загрохотала и заскрипела вся грозная армада колесниц. Все глаза были прикованы к маленькой фигурке, стоявшей рядом с укрепленным на колеснице стягом Амона‑Ра. Правил ее колесницей один из заместителей Сененмута. Он обернулся и крикнул, подняв руку со сжатым кулаком:
– Долголетия, здравия и процветания божественной Хатусу!
Рев приветствий стал ответом на его слова. Колесница Хатусу прибавила ход. Где‑то в массе колесниц жрец затянул военный гимн:

Хатусу, разрушительница, подобная Сехмет!

– Хатусу! – откликнулся многоголосый хор.

Хатусу! Меч Анубиса!

– Хатусу! – на этот раз рев бьт оглушающим.

Хатусу! Копье Осириса!

– Хатусу!
Дальше к хвалебному хору присоединились тыcячи голосов.

Хатусу! Победительница!
Хатусу! Дочь Монту!
Хатусу! Золотая плоть бога!

Колесницы постепенно разгонялись. Амеротк гадал, была ли подготовлена эта лавина восхвалений, или все получилось само собой. Но скоро ему стало не до размышлений. Колесница Хатусу летела, словно птица. За ней грохотали сотни других колесниц. Земля гудела от дроби копыт, скрипа упряжи, лязга металла. Ехавшие позади Хатусу старшие офицеры отдавали команды. Движение по фронту замедлилось. Затем правое крыло, описывая дугу, ускорило ход. Прохладный вечерний ветер доносил до них шум битвы у главного входа, но им ничего не было видно, кроме огромной белесой тучи пыли. Амеротк отстегнул от борта лук и принял боевую стойку, расставив ноги для равновесия. Колесницы еще прибавили ход. Понукаемые возничими, кони мчались, как демоны, на ничего не подозревающих митаннийцев. Их увлекал вперед гром битвы, сам вкус убийства. Они приблизились к белой туче и в следующее мгновение, как стрелы, вонзились в ряды митаннийцев.
Вокруг царил неописуемый хаос. Земля была усеяна телами людей и трупами лошадей. Кое‑где египетские фаланги еще держались, но частично воинам‑митаннийцам удалось прорваться в лагерь. Появление египетских колесниц застало их врасплох. Митаннийцев привлекал грабеж, их кони были измучены, а среди всеобщего хаоса битвы их тяжелым колесницам не хватало свободы движения.
Амеротк увидел обращенные к нему кричащие лица. Он стал выпускать стрелу за стрелой, затем взялся за меч и палицу. Перед ним возникали лица, руки, торсы и тут же отлетали прочь огромными хлещущими кровью ранами. Дождь кровавых брызг обдавал его и возничего, заливал пол колесницы. Вокруг шел рукопашный бой. Густой слой пыли покрывал доспехи, стяги, шлемы и лица; и трудно было отличить, где свой, где чужой. Амеротк поднял голову. Хатусу сражалась в гуще врагов. Ее копье без устали поднималось и опускалось. Группа воинов‑ветеранов обступала ее, добивая солдат митаннийцев и защищая свою царицу, которая продвигалась все дальше во вражеские ряды.
Вначале это была битва яростная и кровавая: со всех сторон неслись крики и вопли; митаннийцы пытались развернуть лошадей и ввести в бой свои колесницы. Но Амеротк заметил перемену в настроениях. Египетские пешие воины, сражавшиеся в лагере, услышав о подоспевших им на помощь Колесницах, начали теснить митаннийцев. Издалека донеслись звуки труб, криков прибавилось. Это несколько отрядов колесниц, ведомых Сененмутом, обрушились на дальний фланг митаннийцев. И битва превратилась в резню. Митаннийцы оказались в ловушке в виде подковы. Некоторые попытались вырваться, и им это удалось, но офицеры Хатусу отправили часть своих отрядов в погоню. У Амеротка руки налились тяжестью, резало в глазах, а в рот набилось столько пыли, что ему казалось, он вот‑вот задохнется. Милосердие и жалость были забыты. Воины‑ветераны перерезали горло всем врагам, кто бросил оружие, а иногда незнающие жалости бойцы насиловали своих поверженных врагов. Амеротк схватил за руку своего колесничего.
– Все, конец! – завопил он. – Все кончено. Это уже не битва, а бойня!
Возничий смотрел на него с немым удивлением.
– Поворачивай! – взревел Амеротк. – Битва выиграна!
Возничий неохотно развернул лошадей и поехал в обратную сторону, выискивая просветы в рядах египтян и давя поверженных врагов.
Вскоре центр побоища остался позади. В лучах заходящего солнца каменистая пустыня казалась красной от крови. В некоторых местах трупы лежали в три слоя. Отовсюду неслись стоны раненых. Лошади пытались освободиться от постромок. Следовавший за армией сброд уже нахлынул в поисках поживы. Они раздевали трупы, перерезали горло раненым вражеским воинам.
Амеротк указал на маленький островок зелени неподалеку от лагеря. Туда уже свозили раненых египтян, передавая на попечение лекарей. В тени, возле дышащего прохладой озера, Амеротк сошел с колесницы. Он двигался как во сне. Раненые стонали, просили дать им что угодно, только бы это помогло избавиться от жары, пыли и боли. Амеротком владело полное безразличие. Он снял доспехи, лег и окунулся лицом в воду. Брызги полетели на голову и шею, а он стал пить, лакая воду по‑собачьи. У него не было сил двинуться с места; ему хотелось только уснуть и ничего не видеть и не слышать. Вдруг он скорее почувствовал, чем увидел, что рядом стоит какой‑то человек: длинноволосый солдат‑наемник в дешевых латах.
– Великая победа, господин Амеротк?
Судья обернулся на голос. Цвет лица стал темнее, черты скрывали борода и усы, но глаза Амеротк узнал сразу и тут же пожал протянутую руку Менелото.
На следующее утро частоколы, окружавшие лагерь, были сняты, чтобы вся египетская армия могла представить всю свою мощь, построившись в сомкнутые шеренги. За ночь был возведен огромный помост, на сооружение которого пошло дерево и другие материалы с захваченных колесниц. В центре помоста находился шатер, изготовленный из ткани, взятой в лагере митаннийцев. Рядом стоял Сененмут. Он был провозглашен одним из самых выдающихся героев битвы. Как истинный актер, он не стал мыться и переодеваться и остался в бронзовом панцире и военном схенти. В одной руке он держал шлем, а другая рука его лежала на изогнутом мече в ножнах. Ему было Поручено вручать «Золотых Орлов» – награду за доблесть военачальникам и отличившимся солдатам. Каждый раз, поворачиваясь, он бросал взгляд на стоявшего в передних рядах Амеротка. Он улыбался одними глазами. Выход Амеротка из боя не обсуждался. Накануне вечером Хатусу послала Амеротку вина. По обеим сторонам от Амеротка стояли командующие и главные жрецы со знаками и стягами разных богов и полков египетской армии.
В прошедшую ночь никто не спал. Лагерь митаннийцев стал добычей победителей, и ночь прошла в праздновании ошеломляющей победы Хатусу. Тушратте удалось спастись бегством, но ведущие его военачальники не избежали плена и теперь находились за лагерем в наскоро сооруженном загоне. Пешие воины, возничие, лучники с колесниц, гвардейцы, воины‑ветераны и наемники – все как один смотрели на золотистый шатер, гордо возвышавшийся на помосте. Амеротк догадывался, что будет происходить дальше.
Сененмут поднял руку. Сразу же дружно заревели трубы, а за лагерем им вторили другие музыканты. За помостом плотной группой стояли жрецы в белых одеждах с курильницами, и дым благовоний словно молитвы, тянулся к небу. Раздался звон тарелок. Сененмут обернулся и подал знак. Двое жрецов поспешили вперед и медленно развели в стороны золотые полотнища шатра. На троне Гора, в дорогих одеждах восседала Хатусу, под ногами ее стояла скамеечка. Голубой шлем на ее голове, корону войны, обвивала серебряная кобра. На плечах у нее была прекрасная накидка. Нижнюю часть ее тела скрывали складки белого полотна. В скрещенных руках она держала короткий посох‑скипетр и бич, а на коленях ее лежал боевой серп священный меч фараона. За ней стояли опахалоносцы, и колебание больших страусовых перьев вызывали одну ароматную волну за другой. Амеротк смотрел на красивое лицо Хатусу и думал о том, что совсем недавно его чудовищно искажал азарт битвы. Амеротка изумила закрепленная под ее подбородком накладная борода, как это делалось у фараонов. Войско застыло, пораженное ее величественным видом и необычностью положения. Взгляд неподвижной, как изваяние Хатусу, был устремлен поверх голов выстроенных перед ней воинов.
– Смотрите же! Пред вами совершенное божество! – Звучный голос Сененмута разносился по всему лагерю. – Взирайте на золотую плоть вашего бога! Золотой трон живущего божества! Вот ваш фараон, Хатусу, Макаат‑Ра: истина души бога! Любимая дочь Амона, зачатая милостью бога Амона‑Ра во чреве царицы Яхмос!
Сененмут сделал паузу, давая слушателям время осознать его слова. Он не только провозглашал Хатусу фараоном, но и заявлял о ее божественном происхождении.
– Смотрите! Вот ваш фараон, правитель Верхнего и Нижнего Египта! – продолжал он. – Золотой Гор, владыка диадемы, сокола и змеи! Царь, чья Слава не померкнет в веках! Любимец Амона– Ра!
Он умолк. Молчание становилось гнетущим. Никогда прежде в истории Египта женщина не держала скипетр и бич и не провозглашалась как дитя Бога, царь, повелитель Девяти Луков.
– Хатусу! – крикнул кто‑то за спиной Амеротка.
И сразу же все войско стало дружно повторять:
– Хатусу! Хатусу! Хатусу!
Копья стучали о щиты. Рев голосов нарастал.
Приветственные возгласы звучали так громко, словно они должны были дойти до самого края земли и про никнуть за дальний горизонт в чертоги богов. Шеренги подались назад, и Амеротк вместе с остальными опустился на колени и коснулся лбом земли в знак полного подчинения. Амеротк улыбнулся в душе: Хатусу одержала победу и в войне, и в мире. Взревели трубы, все поднялись с колен. Сененмут отдал приказ привести пять знатных пленников. Связанных, их подвели к трону и поставили на колени.
Хатусу встала и взяла ритуальную палицу, поданную ей одним из жрецов. Солдаты держали пленников, а она хватала их по очереди за волосы и наносила удар. Амеротк закрыл глаза. Ему были слышны стоны и страшный хруст. Когда он снова открыл глаза, распростертые тела пленников в одних набедренных повязках лежали перед помостом в растекающихся лужах крови.
Хатусу снова воздавали хвалу, и через Сененмута она объявила о своих милостях «любимым воинам». Были обещаны новые награды, дележ захваченной добычи; триумфальное шествие в Фивы; также заявлялось о будущем укреплении царства.
К Хатусу приволокли Небанума. Сененмут не стал тратить много слов и времени. Опозорившего себя командующего было приказано вывести из лагеря, и там солдаты из разных полков должны были забить его камнями. После всего этого Хатусу вернулась на свой трон. Золотые полотнища были опущены, словно закрылись дверцы священного ларца, скрывающие золотую божественную плоть от нечистых людских взглядов.

* * *

Амеротк смотрел на божественную пирамиду и восхищался правильностью формы этой необыкновенной лестницы в небо. Лучи восходящего солнца коснулись ее отполированной вершины, иона вспыхнула, как подожженный фитиль масляной лампы. Темная, поражающая воображение громада пирамиды пробудила в его памяти воспоминания об отце, который когда‑то привозил его сюда познакомить с величием Древнего Египта.
Никто не знал истинной причины строительства пирамид. Амеротку вспомнились рассказы отца о существовании связи между ними и богами начала времен. Назывался тот период «3еп Тепи». Тогда боги спускались с небес и жили среди людей. Везде царил мир. В те времена Нил не тянулся узкой зеленой полоской, а представлял собой роскошную долину, покрывавшую землю, как богатый ковер. Тогда лев был другом человека, а пантера жила в его доме, как домашняя любимица. Отец Амеротка, жрец, знал множество подобных историй о том, что пирамиды были попыткой вернуться к богам.
Амеротк оглянулся на пристань, где стоял на якоре имперский военный флот. Хатусу вместе со своим советом спешила в Фивы впереди своей победоносной армии. По словам Сетоса, она собиралась вершить суд над непокорными и недругами, оставшимися в Фивах. Войска увидели ее, как бога, отмеченной богом, царем и фараоном, и ее слово было законом. Даже Сененмут стал в отношениях с ней более осторожным, а вот Омендап во всех вопросах полагался на ее мнение. Он выздоровел после покушения, но ничего нового по этому делу сообщить им не мог.
Внешне Хатусу мало изменилась. Ее глаза по прежнему могли весело щуриться. Она могла и кокетничать, но все это были уловки, своеобразное оружие. Даже в простом одеянии без регалий она излучала силу власти. Ее настроение не оставались постоянными, словно она познала человеческие души и сердца, и ей открылись тайные пружины их движения. В считанные мгновения она могла превратиться из жеманной соблазнительницы в капризную девчонку. Когда она опускала голову, сжимала губы и смотрела исподлобья от нее веяло холодом. Хатусу не терпела возражений. У нее были скипетр и бич. Весь Египет, все народы Девяти Луков должны трепетать перед ней. С Амеротком она почти не говорила, но как то раз, когда остальные покинули ее палатку, она придержала его за руку.
– Вы не получили награды за то, что сделали. Он смотрел на нее и молчал. – Но, может быть, вы не хотите награды? – дразнила она. Ее рука легла ему на плечо. – Вот твоя награда, Амеротк. Ты мой друг. Ты – любимец фараона.
Амеротк поклонился, благодаря за высочайшую из наград, которые могут быть пожалованы фараоном: звание «Друга Царя», дававшее пожизненную защиту, прощение и помилование за все прошлые и будущие грехи. Однако ответ у него вырвался нескладный:
– Ваше Величество, – объявил он, – вам принадлежат мое сердце и душа, но они всегда будут стараться следовать истине.
Хатусу с улыбкой взяла его руку и поцеловала в ладонь.
– Вот поэтому ты мой друг, Амеротк.
Хатусу показала войскам, каково ее возмездие.
Небанум встретил смерть под градом камней. Было принесено в жертву еще несколько пленников. Лагерь митаннийцев подвергся разграблению. На Синай отправились отряды колесниц, чтобы вернуть рудники, обновить гарнизоны и пройтись огнем и мечом по земле Ханаана.
– Пусть эти бунтовщики получат хороший урок! – заявила она. – Я хочу, чтобы слух обо мне прошел по всей земле. Пусть все знают о могуществе Египта!
Были собраны тела убитых вражеских воинов. Их число измерялось тысячами. Нескончаемые ряды трупов лежали на солнце, распространяя зловоние. Хатусу приказала отрезать и собрать в корзины пенисы убитых вражеских солдат.
– Отошлите их Рахимеру! – потребовала она. Пусть он и жители Фив узнают, как велики наши победы!
Никто не возражал. Обычно в таких случаях отрубалась правая рука, но жуткий дар Хатусу служил напоминанием всем, какой удар она нанесла миру мужчин, перевернув все. Она также желала показать этим Рахимеру и его приспешникам, какие ужасы еще ждут их впереди. Воины‑ветераны, ее подручные без малейших колебаний выполнили кровавое поручение. Прикажи им Хатусу забраться на небо и достать для нее солнце, они бы подчинились беспрекословно. Хатусу была не только их фараоном, но и прекрасной, ужасной и кровожадной богиней.
Амеротк вздохнул. Флот бросил якорь в Саккаре, где Хатусу принимала управляющих окрестных провинций. Получая их дары, преподнесенные с почтением, она показывала, что власть у нее, и подтверждала свои права.
Отправиться к пирамидам предложил Менелото. Миновало уже четыре дня, как они покинули места сражений, но черная завеса от дыма погребальных костров продолжала закрывать небо. Менелото обычно навещал его ночью. Садился он там, где потемнее, и рассказывал о том, как ему удалось ускользнуть из рук амеметов, как он отправился в Красные земли, где встретил группу наемников. Позднее они присоединились к армии, двигавшейся на север.
– Я доверяю вам, Амеротк, – сказал Менелото. Тогда в Зале Двух Истин вы судили по справедливости и рассуждали здраво. Но уже в пустыне я поразмыслил и кое‑что вспомнил. Все началось с того момента, как фараон посетил пирамиду в Саккаре и прошел через потайную дверь.
– Потайную дверь? – не поверив своим ушам, переспросил Амеротк.
– В то время я ничего о ней не знал, – признался Менелото. – Вам известно, что в пирамидах множество галерей и потайных ходов. Я предположил, что фараон посещал какое‑то святилище или ему случилось найти какое‑то спрятанное сокровище. Я, Амеротк, солдат, и мое дело – выполнять приказы.
– И сколько раз он туда ходил? – спросил Амеротк. – Три или четыре раза. До пирамиды Хеопса нас сопровождал Ипувер и несколько человек охраны. Они остались ждать снаружи. Мы поднялись по ступеням и прошли сначала через маленькую дверь в северной грани, а затем через потайную дверь. Я стоял на страже, а фараон с Аменхотепом отправились дальше внутрь.
– И что вы хотите теперь?
– Мы должны там побывать. И должны вернуться. Надо узнать, что скрывается за всем этим. – А я вам зачем?
– У вас царский картуш, – пояснил Менелото.
– Кроме того, вы пользуетесь божественной милостью. Вам не станут задавать лишних вопросов. Кроме того, вы судья в моем деле. Есть и еще одна причина.
– Какая?
– В лагере скрываются амеметы. Я уверен в этом. Возможно, кое‑кого из своих они потеряли во время сражения, когда досталось и другим шакалам, следовавшим за войском, но добычу они захватили богатую.
– Возможно, они здесь ради этого.
– Нет. Они здесь по какой‑то другой причине.
Амеротк отошел от стены, окружавшей пирамиду, и окинул взглядом каменную пустыню. Он пожалел, что рядом не было Шуфоя. С того момента, как он покинул лагерь, его не отпускал страх. Он никак не мог понять, на самом ли деле за ним кто‑то следил, или ему только так казалось. Или же на него сильно действовало само это священное место? Эти загадочные сооружения, пирамиды, заупокойные храмы, гробницы, мощеные дороги и в отдалении припорошенный песком сфинкс, задумчиво устремивший в пустыню невидящий взгляд, – все вокруг дышало угрозой.
– Здравия и процветания!
Амеротк молниеносно обернулся. При слабом свете звезд Менелото выглядел тенью. Он прокрался вдоль стены неслышно, по‑кошачьи. Амеротк крепко пожал протянутую руку. Менелото опасливо оглянулся.
– Что такое?
– Мне как‑то не по себе, – признался Менело то, качая головой. – Жрецы‑хранители напились дешевого пива и спят. Мне чудится, что за нами следят. Призрачные тени…
Он придвинулся ближе, и Амеротк уловил винный дух и запах лука.
– Амеротк, вы верите в призраков? В то, что тени умерших живут сами по себе?
– Мне призраков и здесь хватает, – постучал себя по голове Амеротк, и собирался отвернуться, но Менелото схватил его за руку.
– Как ваша жена, госпожа Норфрет?
– С ней все хорошо, – ответил Амеротк, порываясь идти. И снова Менелото задержал его.
– Я знаю, что у вас в душе, Амеротк. Думаю, что половина Фив тоже об этом знает. Когда вы обручились с Норфрет, я был молодым офицером и ухаживал за ней.
– Ну, что же дальше? – холодно спросил Амеротк.
– Я ей нравился, – ответил Менелото. – Я очень ей нравился. Но душой и телом она ваша, Амеротк. – Он прошел вперед. – Вы поклоняетесь истине, так примите ее такой, какая она есть! – бросил он через плечо.
Они вошли в некрополь и по извилистым не мощеным дорожкам добрались до своей цели. Разбуженный жрец‑хранитель был готов возмущаться и протестовать, но все возражения застыли на губах старика‑жреца, когда дрожащий свет факела осветил царскую печать‑картуш. Его позвал женский голос, но он в ответ огрызнулся и, недовольно ворча, проводил их к подножию огромной пирамиды.
– Но почему надо идти сейчас, если скоро рассвет? – сетовал жрец.
– А почему бы и не сейчас? – насмешливо ответил вопросом на вопрос Амеротк.
Он взял из рук старика факел и начал долгий трудный подъем по неровным ступеням к входу на северной грани. Жрец шел следом. Вход был выдолблен в стене. Их встретила темнота и затхлый запах. Они зажгли еще несколько смоляных факелов. Жрец сел у входа.
– Я подожду здесь, – раздраженно объявил он. Держа в каждой руке по факелу, Амеротк с Менелото вошли в пирамиду. К духоте и застоявшемуся воздуху прибавлялась гнетущая тишина. Казалось, мертвые собрались вокруг и пристально наблюдали за ними. В конце главной галереи они свернули налево и спустились на несколько ступеней.
– Пирамида стоит открытой уже несколько веков, – проговорил Менелото, и гранитные стены отозвались гулким эхом. – Воры и грабители успели потрудиться здесь от души.
– А как мы найдем дорогу назад? – поинтересовался Амеротк.
– Божественный фараон тоже об этом беспокоился, – ответил Менелото. Он подвел Амеротка к стене и поднял факел. – Видите, там есть стрелки.
Амеротк не сразу разглядел зарубки, напоминавшие листья или наконечники стрел, которые указывали в сторону, откуда они пришли. Менелото двинулся дальше.
– Смотрите, вот еще одна отметина. Они идут по всей пирамиде. Ее строитель, Хеопс, бьш не только фараон, но и маг. В пирамиде великое множество галерей и коридоров. Часть из них заканчивается тупиками, а по другим можно бродить по кругу до бесконечности. Поэтому ищите стрелки. Если найдете их на стене, значит, вы идете назад.
Они уходили все дальше вглубь пирамиды. Амеротку с большим трудом удавалось сдерживать страх и не поддаваться панике. Ему казалось, что стены сходятся, сужая проход. В некоторых местах потолок опускался настолько, что им приходилось идти согнувшись. В воображении Амеротка это была уже не старая, давным‑давно разграбленная усыпальница, а живое существо, пристально наблюдавшее за ними и готовое в любую минуту захлопнуться и раздавить их. К счастью, Менелото знал дорогу. Он часто останавливался и проверяя потметки на стенах. Время от времени им попадались следы тех, кто побывал в пирамиде до них. В одном из углов лежал рассыпающийся скелет, пальцы которого продолжали держать нож, сломанный у самой рукоятки. Попадались на их пути и другие ужасные останки.
– Воры продолжают наведываться сюда и испытывать судьбу, – заметил Менелото. – Им приходится расплачиваться за свою дерзость.
Амеротк собирался ответить, но услышал прокатившееся по коридорам эхо какого‑то звука.
– Что это?
Он обернулся. Менелото обнажил кинжал.
– Я уверен, что слышал крик, – сказал Амеротк и посмотрел на Менелото. – За нами кто‑то идет?
Менелото показал на песчаный пол, на след пепла от их факелов.
– Может быть, это жрец решил пойти за нами.
Но мы не можем ждать, идемте!
Они ускорили шаги. В конце галереи Менелото остановился и с облегчением вздохнул. Он подошел к стене, нажал на один из камней. Амеротк опустил факел и заметил у основания стены царапины. Он услышал звук и поднял голову. Камни пришли в движение. Потайная дверь повернулась на смазанных штифтах. Порыв холодного ветра заставил плясать пламя факелов.
– Дверь деревянная, но сделана и раскрашена под камень, – объяснил Менелото. Он погасил один из факелов и надежно установил его под одной из петель. – Снаружи дверь можно открыть, но я не уверен, открывается ли она изнутри. Здесь я оставался на страже, а божественный фараон с Аменхотепом отправились дальше.
Амеротк вошел внутрь вслед за Менелото. Коридор так резко уходил вниз, что им пришлось почти бежать, чтобы не упасть. Коридор заканчивался квадратной комнатой с каменным полом и стенами из гранитных блоков.
– Ничего здесь нет, пусто, – заключил Амеротк.
Менелото тем временем ощупывал стены в поисках потайного хода. Амеротк обратил внимание на то, что в одном из углов насыпанный горкой песок был слегка примят. Он стал копать в том месте, Менелото помогал. В одной из каменных плит обнаружилось кольцо. Они тянули за него, обливаясь потом и ругаясь, и в конце концов им удалось сдвинуть плиту с места. Менелото опустил факел, и перед ними предстали верхние выщербленные ступени лестницы, уходившей в темноту. Они заторопились вниз. Сначала свет еще боролся с тьмой, но тьма оказалась сильнее.
– Похоже на чертог Дуата, – заметил Менелото. Как будто мы в одном из страшных залов подземного царства.
Он сделал несколько шагов и ругнулся. Амеротк поспешил к нему. Они вытянули руки с факелами. Постепенно глаза их привыкли к скачущим теням. Пламя вспыхнуло ярче, и Амеротк открыл рот от изумления. В свете факелов они увидели, что находятся в длинном зале со сводчатым потолком. По бокам вдоль стен стояли огромные деревянные столбы.
Менелото подошел к одному из них. Когда Амеротк поднял факел, на потолке стали видны трещины.
– Должно быть, потолок начал трескаться, и его укрепили столбами, – предположил он.
– Во имя владыки света! – воскликнул Менелото.
Он прошел вперед и остановился. Амеротк последовал за ним и посмотрел вверх. Сначала ему показалось, что с потолка свисают какие‑то лохмотья, но, присмотревшись, понял, что это были кожаные ремни с петлей на конце. Из большинства свисали полуразвалившиеся скелеты. Кое‑где в петлях оставались только черепа с грудной клеткой и часть позвоночника. Несколько петель болтались пустые: вывалившиеся из них кости лежали внизу горками праха. Они пошли дальше мимо этих жутких напоминаний об усопшем фараоне. Казалось, не будет конца этому залу и ременным петлям с их жутким грузом. Сверху на них сыпалась каменная крошка.
– Вероятно, это построил Хеопс, – задумчиво рассуждал Амеротк. – Он проложил под пирамидой потайной лабиринт. Но ходы оказались слишком глубокими, и его архитекторам пришлось установить эти колонны. Позднее, чтобы никто не узнал, что произошло, он приказал повесить рабов, ставших мертвыми стражами его тайн.
Его слова гулко отдавались в темноте. Страх охватывал Амеротка все сильнее и сильнее, так что у него появилось ощущение, что его обступает армия мертвецов. Возможно, они превратились в демонов‑сторожей этого тайной места. Но что же Хеопс хотел спрятать так тщательно? Что такое особенное требовалось скрыть в глубинах земли и запечатать смертной печатью? Вокруг валялись напоминания о тех, кто трудился в этом подземелье: обрывки ткани, черепки, инструменты, разбитые тарелки.
Они шли и шли по нескончаемому залу. По обеим сторонам тянулась вереница столбов, а с потолочных балок свисали бесчисленные кожаные петли. Под ногами хрустели кости, сандалии взметали прах. Наконец они достигли дальней стены с выбитой на ней длинной надписью. Амеротк высоко поднял факел. Иероглифы относились к раннему периоду, но в свое время он изучал их в Доме Жизни. Он прочитал несколько фраз: «Хеопс, любимец властелина света, фараон, царь и маг, скрыт за этой стеной тайну тайн: записи тех времен, когда бог и человек жили в мире и согласии».
Амеротк прочитал надпись вслух для Менелото. – Это бьшо начало времен, – продолжал переводить Амеротк, – «Зеп Тепи», когда воплощение света, Бог‑Творец отправил с небес своих посланников.
Амеротк умолк. По залу про катился звон, как от упавшего оружия, и в этой обители смерти звук этот показался трубным гласом.
– Оставайтесь здесь, – шепнул Менелото. – Постарайтесь узнать все, что можно.
Амеротк принялся поспешно читать, пропуская иероглифы, которые не мог понять или разобрать. Теперь ему стала ясна перемена в Тутмосе. За стеной с надписью хранились архивы, рукописи, где говорилось не о многих богах, а об одном боге: воплощении света, всемогущем Творце всего сущего. Когда‑то Бог общался с человеком; он направлял своих посланников со звезд из‑за далекого горизонта. То было время изобилия, когда во всем мире царило согласие и гармония. Но люди восстали и убили посланников со звезд, которым они дали имена Осирис и Гор. Амеротк сделал шаг, собираясь поискать потайную дверь, и зацепил ногой какой‑то предмет. Он поднял кусок зазубренного и почерневшего металла, необыкновенно твердого. Металл не был бронзой, но его, несомненно, сделал человек. Амеротк чиркнул находкой по стене. Металл остался невредим, а на камне появилась царапина. От резкого движения с потолка клубами полетела пыль. Амеротк услышал негромкий звук.
К нему спешил Менелото.
– За нами следили, – прошептал он.
– Кто?
Менелото схватил его за руку.
– Это только богам света известно. Идемте скорее отсюда!
Амеротк вспомнил об амеметах. Бросив прощальный взгляд на надпись, он поспешил за Менелото по залу смерти, сжимая в одной руке факел, а в другой – кусок неизвестного металла. Они были у самой лестницы, когда Менелото увлек Амеротка подальше в сторону. Они едва успели потушить в пыли свои факелы, когда в зал, как призраки, спустились амеметы.
Амеротк зажмурился и мысленно поблагодарил Maaт что Менелото догадался оставить зажженный факел в нише у дальней стены. Свет этого факела стал приманкой для амеметов. Их было восемь или девять человек, одетых, как кочевники, во все черное с ног до головы. Каждый нес факел и обнаженный меч. Они также остановились, потрясенные ужасным зрелищем. Послышался горячий отрывистый шепот. Некоторые не хотели идти дальше, но главарь, не слушая протестов, указал мечом на свет в дали.
– А теперь подождем, пусть уйдут! – шепнул Менелото.
– Но мы должны посмотреть, что за стеной, также шепотом ответил Амеротк.
Менелото покачал головой.
Амеметы уходили во тьму все дальше и дальше.
Амеротк понял, что им надо спасаться бегством, что иного выбора у них нет. Во тьме он стал подниматься по ступеням вслед за бывшим начальником охраны. Они успели дойти до середины лестницы, когда на верхней ступени возникла фигура в черном с факелом и мечом. Менелото попытался уклониться, но меч амемета глубоко вонзился ему в грудь. Он отшатнулся‑, увлекая за собой убийцу, и они вместе повалились на Амеротка. Все трое скатились вниз. Первым вскочил на ноги амемет, но, падая, он выронил факел. Амеротк метнул в него зазубренный кусок металла. Удар оказался настолько силен, что убийца отлетел назад и ударился об один из столбов‑подпорок. Раздался хруст и треск. Амеротк ухватился за деревянную колонну, и опора, не выдержав нагрузку, начала падать, а за ней лавиной посыпалась каменная кладка и камни. С дальнего конца зала бегом возвращались амеметы. Падение колонны вызвало волну. Кровля обрушилась еще в нескольких местах: камни и песок сыпались дождем.
Амеротк подхватил с пола факел и поспешил к Менелото, лежавшему недвижимо у подножия лестницы. Он перевернул своего спутника. Меч попал Менелото прямо в сердце. Падая, он ударился головой о выщербленную ступеньку, и кровь продолжала сочиться из раны. Амеротк пощупал пульс, но жизнь покинула тело Менелото. Он закашлялся от попавшей в рот пыли. Из глубины зала неслись вопли амеметов. Амеротк положил руку налицо Менелото и прочел короткую молитву, а потом заторопился вверх по лестнице. Комната вверху оказалась пуста, освещенная факелом, воткнутым в трещину в стене. Амеротк ухватился за кольцо и стал тянуть и толкать плиту, кашляя от пыли, поднимавшейся из подвала. Наконец, ему удалось поставить плиту на место, и сразу же стихли жуткие звуки, доносившиеся снизу. Амеротк схватил факел и быстрым шагом пошел по галерее. Следуя путеводным знакам‑стрелкам, он спешил к выходу в северной грани пирамиды.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Амеротк толкнул назад подголовник и улегся ровно. Он осторожно высвободил руку. Норфрет шевельнулась. Затрепетали веки, прикрывавшие прекрасные, подведенные сурьмой глаза. Она повернулась умащенным душистыми маслами телом и, что‑то бормоча, улыбнулась во сне. Амеротк лежал, прислушиваясь к ее дыханию, и смотрел на искусно выполненный фриз на дальней стене спальни: два леопарда играли с мячом, как дети на базарной площади, а третейским судьей у них был заяц.
Амеротк закрыл глаза. Прошло две недели с того дня, как ему удалось выбраться из кошмарного подвала в пирамиде в Саккаре. Вернувшись на корабль, он сразу же помылся и переоделся. Как всегда проницательный Сетос сразу заметил, что с ним что‑то произошло. За утренней трапезой на царской галере он бросил на него вопросительный взгляд. Но Амеротк покачал головой и промолчал. Он решил сохранить произошедшее в тайне.
Царский флот прибыл в Фивы, где его ждала буря восторженных приветствий. Пристань и аллея сфинксов была до отказа забита горожанами и приезжими из разных краев.
– Долголетия, процветания, здравия! – ревела толпа, когда в город внесли паланкин с восседавшей в нем Хатусу в одеянии фараона.
– Она простерла свои десницы! – Она разметала врага!

* * *

Пели жрецы:

Все земли от края и до края
На западе и востоке подвластны тебе!
Ты покорила все страны, твое сердце наполнено радостью!
На твоем челе красота Амона!
Слава Гора, в золотой плоти твоей!
В сердце твоем пламень! Свет света!
Слава Амона‑Ра!

Хатусу неумолимым взглядом смотрела прямо перед собой, в то время как черные как смоль наемники‑негры помогали сдерживать толпы. Огромные опахала страусовых перьев овевали драгоценными ароматами божественную особу. Хатусу сидела неподвижная, как изваяние; подставкой для ног ей служил шлем царя Митанни.
Процессия медленно двигалась по улицам Фив, украшенным в честь торжества. Амеротк шел впереди паланкина, а за Хатусу, блестя начищенной упряжью, вытянулся длинной вереницей его отряд колесниц; лошади с султанами победы везли повозки, нагруженные трофеями, а за ними тяжело брели колонны грязных, покрытых дорожной пылью пленных.
Отворились бронзовые ворота храма, и жрецы под пере звон систр вышли встречать своего нового фараона. Земля вокруг паланкина бьта усыпана благовониями, гирляндами прекрасных цветов и окроплена святой водой. Хатусу, как птица, взлетела по ступеням храма, зажгла благовония в честь Амона‑Ра и принесла в жертву еще несколько пленных.
Амеротк с радостью поспешил уйти, когда церемония закончилась. Норфрет с сыновьями, Асурали Пренхо с Шуфоем ждали его в маленькой молельне возле Зала Двух Истин. Триумф возвращения! Празднества и пиры за пирами. Желудок Амеротка с трудом справлялся с таким изобилием после небогатого рациона походной жизни. Норфрет горела страстью и из ночи в ночь не могла насытитьcя им. Амеротку все это казалось прекрасным сном. Тело его еще продолжало ныть от тягот сражений и походов. В снах он снова переживал ужас нападения митаннийцев, и чудовищную резню на поле битвы, ему виделся зал повешенных в пирамиде и отсеченная голова жреца, которую он нашел у входа в пирамиду.
Амеротк повернулся на бок. Его не покидало чувство вины за смерть Менелото и свое бегство. Но что он мог еще сделать?
Шуфой рассказал ему обо всем, что происходило в городе во время его отсутствия. Амеротк слушал вполуха. Главное, что он дома. Все остальное значило мало. Ужасы остались позади. Все Фивы только и говорили, что о восшествии на престол Хатусу. Малолетнего фараона, по сути не коронованного, потихоньку оттеснили, перевели в ранг принца и оставили играть в игрушки. Амеротк держался в стороне ото всех интриг. Мысленно он снова и снова возвращался к надписи в том жутком зале под пирамидой. Он теперь знал, что обнаружил Тутмос и почему утратил веру Аменхотеп. Истина состояла в том, что богов не было. Жрецы Египта извилистыми тропинками уводили свой народ прочь от правды. Для Амеротка открытие не стало потрясением. Он всегда относился без особого почтения к подчеркнутой сложности храмовых ритуалов Фив. Поклонение крокодилу или кошке всегда вызывало у него сомнение. Его почитание Маат – другое дело. Истина существовала помимо статуй и ритуала. Этой истине надо было служить и следовать ей.
Амеротк подумал, должен ли он вернуться в потайной зал, но ему тут же вспомнились падающие с потолка камни. Он закрыл глаза. Зал повешенных подходил для могилы амеметов как нельзя лучше. Пусть их тени охраняют его. Он совершит жертвоприношение за Менелото. Но кому приносить жертву? Каменным богам Египта?
До его слуха из коридора донесся звук. Амеротк откинул простыни и встал с постели. Он надел халат и сандалии, после чего умылся душистой водой и спустился вниз. Слуги еще спали. Солнце только‑только начинало свой путь, и он услышал доносившиеся из города далекие звуки труб глашатаев солнца. Амеротк вышел в сад, где еще чувствовался прохладный ветерок. Невдалеке под сикоморой сидел Шуфой. Амеротк разулся и потихоньку подошел к нему. Шуфой услышал шаги, обернулся и сделал движение, чтобы прикрыть разложенные перед ним на одеяле драгоценные вещицы. Амеротк присел на корточки рядом.
– Откуда все это, Шуфой?
– Я их купил, – затараторил карлик. – Чтобы заработать кусок хлеба, человеку приходится торговать с рассвета до заката.
– Ничуть в этом не сомневаюсь, – сухо ответил Амеротк.
Шуфой подсел ближе, всматриваясь в хозяина живыми, смышлеными глазами.
– Вы изменились, господин.
– Я много повидал разных ужасов!
Шуфой понимающе закивал.
– Это пройдет. Все со временем проходит.
Амеротк покопался в дорогих вещицах.
– А ты богатеешь, как я посмотрю.
– Когда армия ушла из Фив, здесь началась на стоящая паника. Люди бросились распродавать свое имущество.
Амеротка привлекла маленькая золотая чаша.
По ободку ее опоясывал рисунок, где был изображен Осирис, взвешивающий душу на весах, а рядом с ним коленопреклоненная Маат. Ниже был начертан год правления отца Хатусу, фараона Тутмоса I; рядом с печатью стояло имя давно умершего владельца – писца из Дома Серебра.
– Где ты это взял? – заинтересовался Амеротк. Шуфой насторожился.
– Я собирался их продать, хозяин.
– Это погребальная чаша, – настойчиво объяснял Амеротк. – Она изготовлена специально для этого писца. Она маленького размера. Такая чаша наполняется вином и ставится в гробницу. – Амеротк крепко ухватил Шуфоя за плечо..
– Хозяин, жизнями ваших детей клянусь. Я купил ее в Фивах у одного купца. Он торгует чашами и драгоценными блюдами. Перед такой ценой трудно было устоять.
– Она краденая! – заявил Амеротк. – И ты, Шуфой, знаешь об этом. Чашу похитили из гробницы! – Несмотря на охи и просьбы Шуфоя, Амеротк завязал все вещи в узел. – Отправляйся в город, в Зал Двух Истин, – распорядился он. Возьми Асурала и несколько его бравых стражников. Обойдите торговцев. Мне все равно как, но узнайте у них имя человека, который продает им все это. Шуфой, эта чаша могла быть из гробницы и моих родителей. Что твое, то твое, но что будет, если пойдет слух, что великий торговец амулетами Шуфой замешан в грабежах гробниц?
Вскоре Шуфой с мечом и мешком отправился выполнять приказ, ворчливо бормоча под нос все поговорки, что приходили на ум. Амеротк очень обрадовался своему открытию, даже почувствовал прилив сил. Он умылся, переоделся и подкрепился фруктами. Гость пожаловал к нему около полудня, когда он был в саду.
Сетос крупным шагом шел к нему по траве. Боевой поход не оставил на нем видимого отпечатка. Он принимал участие в сражении, и Хатусу подтвердила его почетное место, хотя неприязнь его к Сененмуту неуклонно росла.
– Долголетия, здравия и процветания! – пожелал он Амеротку.
Амеротк подал ему небольшую кружку с пивом. Сетос сделал глоток и задержал взгляд на живописном озере. Словно любовался сидевшими по его краю ибисами.
– Бурное время, господин Амеротк. – Он достал из‑за пояса цветок лотоса и повертел им в воздухе. – Получил сегодня утром от Ее Величества в знак расположения. – Понюхав цветок, он положил его рядом с собой на скамейку. – Вас не было на заседании дворцового совета. – Он бросил взгляд через сад на виноградарей, которые двигались вдоль шпалер, осматривая лозы.
– Я все еще не восстановил силы, – ответил Амеротк.
– Рахимер, Бейлетос и другие арестованы, объявил Сетос. – Мои люди задержали их вчера вечером при выходе из дворца.
– И в чем же они обвиняются?
– В государственной измене.
– Доказательств этому нет.
Гладко выбритое лицо Сетоса скривилось в усмешке, словно он смаковал какую‑то одному ему известную шутку.
– Они предстанут пред вами в Зале Двух Истин. – В таком случае я отклоню обвинения в виду недостатка доказательств.
– Да вы упрямец, Амеротк!
– Это то же самое, что неподкупный? Госпожа Хатусу знает, что нет доказательств измены Рахимера. Сколько человек заключено под стражу?
– Всего их десять. По мнению божественного фараона… – Сетос сделал особый упор на последние слова. – По мнению божественного фараона, эти люди если не виновны в измене, то определенно причастны к смерти Тутмоса II, Ипувера и жреца придворного храма Аменхотепа. Она ожидает от вас, Амеротк, самого тщательного изучения всех свидетельств.
– И чем же мы располагаем? – спросил Амеротк. – Верно, что ее супруг скончался от змеиного укуса. Но как это произошло и когда? – Амеротк пожал плечами. – Я сказать не могу. Также неоспоримым остается факт, что кто‑то подложил змею в мешок для бумаг, принадлежавший Ипуверу. Но сделать это мог кто угодно из членов совета. А что касается Аменхотепа, то перед смертью он, несомненно, встречался с кем‑то из дворцового совета. А как здоровье Омендапа?
– Он быстро поправляется. По его словам, кувшин с отравленным вином могли подложить в Фивах или в самом лагере. Он также считает это делом рук Рахимера. Его смерть вызвала бы замешательство, и армия бы отступила.
– Но этого не произошло, так ведь?
Амеротк встал и налил себе пива. Он предложил Сетосу сыр и хлеб, но тот покачал головой.
– Господин судья, а что, если эти смерти порознь или вместе, замыслили Хатусу и ее визирь Сененмут? Вы видели, какая она безжалостная. Вармии ее обожают и преклоняются перед ней. Она представляется им как Сехмет и Монту в одном лице.
– Господин Сетос, вы жрец Амона– Ра, служите в дворцовом храме, а еще вы прокурор короны. Вы беспощадны, но из этого не следует, что вы – убийца. Существует еще что‑то, какое‑то обстоятельство. Что‑то ускользнуло от нашего внимания. Божественная госпожа что‑то сохранила в тайне. Мнепонятно настроение Тутмоса после возвращения в Фивы.
– Что вы имеете в виду? – встрепенулся Сетос.
– О чем вы?
– У меня начинают вырисовываться смутные контуры этого дела. Но, чтобы появилась возможность схватить убийцу, божественной госпоже надо быть более искренней и откровенной. Если меня будут отсылать копаться в мусоре, истину найти не удастся. Вот и они!
Амеротк заметил ковыляющего к нему через сад Шуфоя. За ним шагали Асурал, Пренхо и несколько стражников из числа охраны храма. Шуфой поклонился Сетосу.
– Имя узнали? – спросил Амеротк.
Шуфой сунул в руку хозяину свернутый кусочек папируса. Амеротк развернул его и довольно улыбнулся.
– Господин Сетос, полагаю, вам стоит пойти со мной, – вставая со скамьи, сказал Амеротк. – Так значит, это Пий, – пробормотал он. Ему вспомнился некрополь и важный коротышка‑лекарь с обезьянкой на плече. Ему в голову пришла мысль.
– Господин!
– Да?
Пренхо подошел к нему со свитком.
– Прошлой ночью мне снился сон, господин.
Мне кажется, вы должны…
– Не сейчас! – отрезал Амеротк. – Асурал, твои люди готовы?
Начальник стражи храма утвердительно кивнул головой.
– Очень хорошо. Давайте навестим нашего лекаря.
Пий отдыхал в саду своего роскошного дома, примыкавшего к одному из оросительных каналов.
Асурал без всяких церемоний ударом ноги открьт ворота и, решительно отстранив привратника, твердым шагом направился к портику перед входом в дом, а за ним последовали Амеротк, Сетос и другие. Дрожащий лекарь проводил их в прекрасно отделанную прихожую, из которой они прошли по великолепному полу из ароматного кедра в покои Пия. Указав им на диваны, Пий уселся на свой стул с высокой спинкой и аккуратно расправил одежды.
– Вы оказали мне большую честь, – выпалил лекарь.
В этот момент в окно комнаты заглянула, словно ее позвали, маленькая обезьянка. В лапках она держала серебряную чашу с инкрустацией, из которой, вероятно, перед этим пил лекарь.
– А вот и ваш сообщник пожаловал, – сказал Амеротк.
Услышав эти слова, Пий побледнел и затараторил: – Что такое? О чем вы?
Обезьянка пригнула на колени хозяину и сунула чашу в его дрожащие пухлые ручки.
– Я о том, что вы – грабитель гробниц, – продолжал Амеротк. – А поскольку вы лекарь, вам известно обо всех умерших богатых и знатных горожанах. Вас даже приглашают на погребение. А через несколько недель вы возвращаетесь к гробнице со своим маленьким другом. Вы пускаете его в отдушину, И он забирается внутрь по вентиляционному каналу. Он обучен брать мелкие драгоценные вещицы: чашу, кольцо, фарфоровый флакон, ожерелье. Затем зверек выбирался наружу и вручал добычу вам.
Пий слушал с раскрытым ртом. В глазах его застыл ужас.
– Я видел вас в Городе мертвых, где вас хорошо знают, – без тени жалости продолжал Амеротк.
Ваши грабежи дополняли доход. Но в условиях, как бы это выразиться, недавнего кризиса, вы подумывали о бегстве из Фив и потому поторопились продать награбленное на базаре, а мой слуга кое что из этого купил.
Пий попытался встать, но Амеротк втолкнул его обратно.
– Как мы поступаем с грабителями гробниц, господин Сетос? Распинаем их? Вешаем? Живьем хороним в Красных землях? Или просто позволяем принять яд в Доме Смерти?
Пий рухнул на колени, заливаясь слезами и молитвенно сцепив руки.
– Пощадите! – взмолился он.
Амеротк взглянул на Сетоса. Тот неопределенно поднял брови.
– Да, вы молите о пощаде, – ответил Амеротк.
Потому что ваш изворотливый ум уже подсказал вам, что неспроста господин Амеротк сам пришел взять вас под стражу. Вы гадаете, почему за вами не пришел среди ночи Асурал? У вас есть одна возможность заслужить снисхождение. Вы сможете покинуть Фивы, погрузив в повозку все, что туда поместится. Дом и все имущество конфискуется. Доходы от него пойдут Дому Жизни при храме Амона‑Ра.
– О, какая доброта, – уныло заметил Пий.
– Но есть одно условие! – резко оборвал его Амеротк. – Тело божественного Тутмоса осматривали вы? Его действительно укусила змея?
– Да, господин.
У Амеротка сердце упало. Он цепко схватил лекаря за плечо.
– Это правда?
– И да, и нет. Господин, у него были следы укуса на ноге выше пятки, но…
– Что но?
– Нога была отекшая. Я полагаю… – У Пия перехватило дыхание. – Я боюсь! – плаксивым тоном признался он.
– А быть заживо похороненным в Красных землях еще страшнее, – напомнил Амеротк.
– Следы от укуса были, – растирая толстые щеки, подтвердил Пий. – Но яд не распространился по телу. По всем признакам причиной смерти была падучая болезнь.
– Как так?
Пий поднял голову.
– Да, господин, это правда. Похоже было на то, что змея укусила божественного фараона, но уже после его смерти.

* * *

Сетос с Амеротком поднимались по ступеням Дома Миллиона Лет, расположенного неподалеку от большой гавани. Хатусу заняла дворец полностью. Художники усердно трудились над массивными пилонами по обеим сторонам входа, изображая в красках драматичные сцены победоносного похода Хатусу. Рабы, следуя указаниям мастеров‑каменотесов, тащили внутрь здания на катках огромные гранитные глыбы.
– Божественный фараон собирается увековечить свои победы, – заметил Сетос. – Чтобы мы не забыли о ее подвигах и славе! Перед входом по обе им сторонам будет поставлено по обелиску, сплошь покрытому свидетельствами ее божественного происхождения и побед. А их золоченый верх должен означать расположение к ней Амона– Ра.
Амеротк прикрыл рот, защищаясь от облака пыли, и задумчиво обвел губы ногтем большого пальца. Он дал указание Асуралу и Пренхо проследить за тем, чтобы Пий еще до темноты покинул город. Но раздражение его не прошло. Если Тутмос уже был мертв, когда его кусала змея, то об этом должна была знать божественная госпожа. Но как ему подступиться с таким вопросом к величественной госпоже, фараону? К царице‑воительнице, упивающейся славой?
Амеротк схватил Сетоса за руку и заявил:
– Я пойду один.
Сетос не возражал.
– Я пойду один, – повторил Амеротк. Начальник охраны узнал Амеротка сразу же и отвесил ему наипочтительнейший из поклонов, после чего провел по мраморным коридорам в маленький садик, который теперь находился в полном распоряжении одной Хатусу. Это был настоящий рай с сочной зеленой травой, тенистыми деревьями, где воздух был напоен дивными ароматами цветов, и цветами были увиты арки, а в центре сада, в пруду, выложенном отполированным мрамором, необыкновенной чистоты вода позволяла видеть как на ладони ярких разноцветных рыб. По лужайке, поклевывая зерна, расхаживали птицы с пестрым оперением. Сладкоголосые певчие птицы заливались трелями в золотых и серебряных клетках, развешанных на ветвях деревьев этого самого роскошного рая.
Сененмут и Хатусу, сидя голова к голове на корточках, как дети, с веселым смехом пытались поймать рыбу в пруду. Хатусу подняла голову и приветливо улыбнулась. На ней были простые одежды из прозрачного полотна. Короткий, пропитанный душистыми маслами парик, покрывал голову; легко нанесенная краска придавала глазам выразительность. Хатусу была босая. На Сененмуте был белый короткий схенти, и торс его блестел от воды, которой на него брызгала Хатусу.
– Амеротк! – воскликнула Хатусу, поднимаясь. Она легко обежала озеро и схватила судью за руку. – Вы были не в настроении? Или сердились? Почему не приходили на заседание совета? Поднявшись на цыпочки, она спросила, озорно поблескивая глазами: – Может быть, вы меня разлюбили?
– Мне надо было повидать Пия, – ответил Амеротк. – Ваш супруг и сводный брат был уже мертв, когда его укусила змея? Верно?
Хатусу выпустила его руку и отступила назад. – Вам нравятся цветные рыбы, Амеротк? Снимайте сандалии.
– У меня грязные ноги, – озадаченно ответил Амеротк, не ожидавший такого отношения к своему вопросу. Через плечо он оглянулся на Сененмута и встретил его суровый взгляд.
– Пусть он вас не беспокоит, – шепнула Хатусу, соединяя руки. – Мы с ним едины плотью, душой, сердцем и разумом.
Амеротк заметил в глазах Хатусу отблеск страсти.
– Вы желаете, чтобы я открыл истину. Но мне ее не найти без вашего доверия ко мне, Ваше Величество.
Хатусу присела и расстегнула его сандалии. – А теперь окуните в воду ноги.
Амеротку до крайности странно было сидеть на краю пруда, опустив ноги в холодную воду. По правую руку сидела Хатусу, а по левую – Сененмут. Она болтала в воде ногами. Амеротку с трудом верилось, что все происходит на самом деле. Тигрица, чинившая без пощады суд и расправу над врагами иноземцами и недругами в собственном доме. И вдруг она сидит, как девочка, приготовившаяся рассказать свою историю.
– Я любила Тутмоса, – начала она. – Он был слаб и хвор телом. Но сердце у него было доброе. Он страдал падучей болезнью и говорил, что у него бывают видения. Знаете, Амеротк, иногда ему становилось трудно верить во всех странных богов Египта, поклоняться крокодилу. Он не мог понять, почему царь богов Амон‑Ра изображается с головой глупого барана? Он расспрашивал мудрецов. Богов он не отвергал, но искал что‑то еще. – Из груди ее вырвался вздох. – Тутмос отправился воевать на север. Тогда же он получил письмо от Неропа, хранителя пирамид в Саккаре. На обратном пути он там побывал. Нероп к тому времени уже умер, но оставил Тутмосу тайные указания, как потайными ходами добраться до утраченного архива великого фараона Хеопса, жившего много веков назад.
Хатусу умолкла ненадолго, промокнула выступивший на шее пот.
– После посещения пирамиды он написал мне письмо. Я его уничтожила. Оно состояло из нескольких строк. После возвращения в Фивы Тутмос собирался выступить от имени одного‑единственного Бога против ложных богов в наших храмах. – Она пожала плечами и продолжала: – Меня мало интересовали эти его планы. – Она со вздохом поболтала в воде ногами. – Я с нетерпением ждала его возвращения. Потом в Фивы приехали посланные вперед сановники, чтобы подготовить торжественную встречу. – Она умолкла.
– Расскажи ему все, – настоятельно посоветовал Сененмут. – Расскажи о шантаже.
– Когда я ждала возвращения Тутмоса, – торопливо продолжала рассказ Хатусу, – мне стали приходить послания: маленькие свитки, написанные умелой рукой. Это был шантаж!
– Шантаж! – поразился Амеротк.
Хатусу повернулась к нему – прижала палец к его губе, так что выкрашенный в малиновый цвет ноготь глубоко врезался в кожу.
– То, что я расскажу, Амеротк, никто больше не должен знать. Когда я была совсем еще девочкой, моя мать Яхмос сказала мне по секрету, что я была зачата милостью бога Амона‑Ра, посетившего ее опочивальню. – Хатусу поправила прядь парика, выловив немного ароматного масла, которым он был пропитан. – Я тогда была совсем ребенком и приняла эти слова за сказку, потому что моя мать была целиком поглощена богами и их деяниями. В тех письмах вспоминалась эта история. Там говорилось, что мать была неверна отцу и делила ложе со жрецом храма Амона– Ра. А потому я незаконнорожденный ребенок, не царской крови. Мне было велено выполнять все приказы, или я пожалею, что ослушалась. Выбора у меня не оставалось. Тот, кто писал письма, утверждал, что располагает убедительными доказательствами.
Амеротк смотрел на лужайку за прудом, где хохлатый удод, вспугнув певчую птицу, с жадностью клевал зерно. Амеротку вспомнились заявления Сененмута перед парадным строем солдат после великой победы над митаннийцами.
– Вы все это знали?
– Да, – подтвердил Сененмут. – Я решил повернуть всю эту историю в интересах Хатусу. Если божественная Хатусу была зачата богом, зачем это скрывать? Наоборот, надо объявить об этом во всеуслышание – Он улыбнулся. – Такой ход, как видно, оказался верным. После нашего возвращения в Фивы божественная госпожа посланий больше не получала.
– Я хочу отомстить – вмешалась Хатусу. С ней произошла разительная перемена: глаза расширились, кожа туго обтянула скулы. – Я хочу видеть этого шантажиста на кресте! И пусть тело его отдадут на растерзание собакам. Тогда его душа не сможет достичь далекого горизонта. – Ее ногти вонзились в ногу Амеротка.
– А что же случилось с божественным Тутмосом? – спросил Амеротк.
– Он умер от ужасного припадка, который сразил его перед статуей Амона‑Ра. Волнение оказалось для него слишком сильным, начался припадок. Он смог сказать только: «Это всего лишь маска!» И почти сразу он умер. Его тело было перенесено в траурный зал. Я осталась с ним. Приходили другие члены дворцового совета. Потом мне захотелось есть. Когда я повернулась к подносу с едой, то нашла маленький черный мешочек. В нем оказалось послание с недвусмысленными угрозами. Меня заставили точно выполнить приказ. – Она вздохнула. – В мешке также находилась вилка из слоновой кости. Ее зубцы были смазаны ядом.
– Она напоминала зубы змеи? – догадался Амеротк.
Хатусу кивнула.
Мне было велено вонзить вилку в ногу моего покойного мужа выше пятки. Я так и поступила. На вид все выглядело, как змеиный укус. Изменился цвет кожи, глубоко просочился яд. Затем я сожгла костяную вилку, а вместе с ней и свиток. Хатусу всплеснула руками. – Даже тогда я знала: что‑то может пойти не так. В теле мужа движение крови прекратилось, и яд не пошел дальше, но и с этим я ничего поделать не могла. До возвращения мужа в Фивы меня ужасала мысль, что шантажист мог нашептать ему свой секрет, и я лишусь своего положения. К тому же я не родила ему сына. После смерти Тутмоса мое положение усложнилось еще больше. Мне противостояли Рахимер и другие. Если бы шантажист начал распускать по Фивам слухи, долго продержаться мне бы не удалось.
– А как было дело с Менелото? – поинтересовался Амеротк.
– Спустя два дня после смерти мужа я получила очередное послание. К тому времени мне уже стало известно об осквернении гробницы мужа и знамениях, которые видели люди, когда он вернулся в Фивы. Выбирать мне не приходилось. На борту царской барки была найдена ядовитая змея: от меня требовалось выдвинуть обвинение против Менелото и молчать о посещении фараоном пирамиды в Саккаре.
– А смерти остальных?
– О них мы ничего не знаем, – вставил свое слово Сененмут.
– Что мне оставалось делать? – спросила Хатусу. – Мое происхождение ставилось под сомнение. Мне противостоял Рахимер. Меня отправили на север, чтобы я там потерпела поражение. Но боги поддержали меня. – Хатусу вскинула голову. Моя мать права. Я зачата богом. Я возлюбленная Амона‑Ра.
– И кто же виновники? – просил Амеротк.
– Рахимер. У Сетоса есть кое‑какие свидетельства. Возможно, Рахимер был причастен к смерти Аменхотепа и Ипувера. – Хатусу с улыбкой повернулась к Амеротку. – Но нам эти сведения больше не нужны. – Она придвинулась ближе, так что он чувствовал аромат ее дыхания. – Мы просмотрели захваченные документы Митанни. Рахимер, как выяснилось, тайно был связан с царем Тушраттой. Скажите ему об этом, Амеротк! Пусть он признается. Смерти ему не избежать, но у него еще есть возможность выбрать, каким путем отправиться в царство блаженных.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Амеротк вступил в мрачные коридоры Дома Смерти под храмом Маат. Под трещавшими факелами стояли стражи в масках. Тюремщик отодвинул засовы и распахнул дверь. Через отверстие у самого потолка в побеленной стене в маленький каземат Рахимера проникало немного света и свежего воздуха. Бывший визирь изменился до неузнаваемости. На небритом, землистого цвета лице выделялись кровоподтеки, но прежней злобой горели глаза. Он не удосужился подняться и остался сидеть на корточках на тростниковой циновке.
– Пришли поиздеваться? – Я пришел с вопросами. – О чем же?
– О смерти Ипувера с Аменхотепом, о попытке убить командующего Омендапа, а также о шантаже царицы. – Последние слова вырвались у Амеротка сами собой, прежде чем он успел прикусить язык.
– О шантаже? – удивился Рахимер, устраиваясь поудобнее. – О шантаже нашего божественного фараона?
– И убийствах, – с запинкой добавил Амеротк. Он все еще не мог до конца прийти в себя после встречи с Хатусу и Сененмутом.
– Я не причастен ни к каким убийствам. Зачем мне убивать Ипувера? – развел руками Рахимер.
Ипуверу нравились молоденькие девочки. Я пообещал ему их полную комнату.
Амеротку стало ясно, что он попусту тратит время. Он повернулся и пошел к двери.
– Вам не удастся найти против меня никаких доказательств! – кричал ему вслед Рахимер. – Если эта тварь собирается меня убить, ей придется спустить на меня своих псов!
– Не придется, – ответил с порога Амеротк. Нашлись ваши послания царю Митанни. А вам известно, какой приговор ждет изменников!
Захлопнув за собой дверь, Амеротк, как буря, пронесся по коридору мимо стражей в масках. Ему казалось, сам воздух вокруг пропитался зловонным запахом смерти! Он хотел как можно скорее выйти наружу, поразмышлять, подготовиться к разговору с Хатусу и убедить ее, что тайна убийств и шантажа должна остаться тайной. Он вошел в безлюдный Зал Двух Истин. Заседаний суда не намечалось, по крайней мере в ближайшие пять дней, и Амеротк не сомневался, что недавние волнения существенно пополнили список дел, ждущих рассмотрения. Прислонясь к колоннам, он смотрел на судейское место, на маленькие полированные столики и подушки писцов. Со двора до него доносился смутный шум голосов, разговоры писцов, возгласы играющий детей.
Амеротк медленно пересек зал и остановился перед одной из фресок, где перед богом Осирисом, державшим в руках весы, была изображена богиня Маат со страусовым пером на голове. «Какое бы решение вынесла она?» – подумал Амеротк. И как ему решить это дело? Он отправился в свою маленькую молельню при храме. Внутри священного ларца стояла статуэтка Маат. Пол молельни был посыпан свежим песком, сосуды для святой воды стояли налитые до краев, и кто‑то, возможно, Пренхо, наполнил курильницы. Чисто прибранную молельню наполняли приятными ароматами расставленные везде горшочки с кассией и благовониями; перед ларцом лежали новые подушки.
Амеротк опустился на колени и начал молиться, обращаясь к богине с просьбой послать ему мудрости. НО вдруг ему пришло в голову, ЧТО он забыл очистить рот и руки. Неужели он становится таким же, как Аменхотеп? На него нахлынули воспоминания, ярче любых картин. Ему представилась кровавая бойня за лагерем; кричащие и корчащиеся люди; кровь, хлюпающая под колесами колесницы; бешено скачущие по телам кони. Крики о пощаде. Воины – ветераны, которые насиловали молодых знатных хвоинов‑митаннийцев, прежде чем разбить им головы о землю. Хатусу в блеске славы; Менелото у подножия лестницы, амеметы вокруг него, словно тени. А как же надпись Хеопса, наводящая страх? Амеротк взглянул на раскрытый ларец. Неужели все ложь? И не к кому обращаться с молитвами? Внутрь часовни кто‑то проскользнул, словно тень, и встал на колени рядом. Амеротк бросил взгляд через плечо.
– Прошлой ночью Я видел сон, господин. Мне снилось, что я сижу на пальме, которая вдруг превратилась в сикомору. А внизу вы рвете свою одежду.
Лицо Пренхо было напряжено до крайности, и он так стискивал в руке свиток папируса, что Амеротк сдержался от резкости.
– И что же это значит?
– Это значит, что у меня все будет хорошо, и вы избавитесь от зла. Я – хороший писец.
– Повышение тебе обеспечено.
– Господин, я добросовестный писец, – повторил Пренхо. – Я аккуратно записываю все, что говорится в суде. И когда вас не было, я посоветовался с другими писцами, – заторопился Пренхо, увидев сердитый взгляд Амеротк.
Амеротк вздохнул.
– Пренхо, у меня голова идет кругом.
– Шуфой мне рассказал, – тараторил Пренхо.
Шуфой рассказал мне, как вы ходили к тому старику‑жрецу, который давал показания в суде. И как он вас спас.
– Не говори ничего госпоже Норфрет, – перебил его Амеротк.
– Хорошо, господин, но я подумал, что вам надо это прочитать, – Пренхо поспешно развернул принесенный свиток. – Вот что сказал старый жрец. Разве это не странно?
Амеротк наклонился, и из‑за недостатка света ему пришлось напрягать зрение, чтобы разобрать текст.
– Нет, читайте здесь, – ткнул пальцем в нужное место Пренхо.
Амеротк прочитал указанные строки. И недоуменно заморгал.
– Я… я… – запинаясь, заговорил он. – Но что это значит?
Пренхо стал объяснять, подавляя волнение.
– Я ходил в Город мертвых. Я обходил там Дома Вечности, пока не нашел гробницы его родителей. Его мать была жрицей, служительницей богини Меретсегер.
– Богини‑змеи! – выдохнул Амеротк. Неужели так рождается истина? Какой‑то невидимый огонь вдруг воспламеняет разум и душу? Он повернулся к Пренхо, обнял ладонями его лицо и крепко поцеловал в лоб. Молодой писец зарделся от смущения.
– Ты мой родич, Пренхо, а также мой друг. Ты заметил то, что я пропустил. Ты нашел то, что ускользнуло от моего внимания. Когда будет следующее заседание суда, ты будешь моими глазами и ушами. И смотри на здоровье свои сны, я ничего не имею против. А сейчас, ты должен сделать вот что.
Большую часть дня Амеротк провел поблизости Зала Двух Истин. Он совершил очищающее омовение в озере, из которого пили виду священные ибисы. Он переоделся в чистые одежды, что хранились у него в маленькой комнатке за молельней. Он очистил рот солью и подсыпал благовоний перед богиней. Опустившись на колени, он наклонился до земли.
– Я согрешил! – признался он. – Я поддался сомнениям! Но сердце мое чисто, и я желаю видеть твое лицо. Позволь мне идти путем истины и хранить ее!
Волнение заставило его забыть о еде. Но ближе к вечеру он вышел во двор храма и купил несколько кусков гуся, изжаренных над углями одним из младших жрецов. Расположившись на земле, он подкрепился гусятиной и выпил немного вина.
С противоположной стороны двора занял позицию Асурал с несколькими стражниками. Там были Пренхо, а перед уходом Амеротка появился и Шуфой. Амеротк велел им оставаться на месте и не мешать ему, но взял у Асурала нож и, спрятав его под одеждой, удалился снова в свою молельню и уселся там спиной к стене. Дверцы священного ларца были закрыты. Он зажег алебастровую лампу, и, когда вошел Сетос, все было готово к его приходу. Амеротк жестом указал на подушку напротив.
– Я рад, господин Сетос, что вы смогли прийти.
Прокурор короны сел на корточки. Маска участия застыла на его худощавом, с резко очерченными чертами лица. Рядом с собой он поставил маленький мешок для свитков.
– Что сказала божественная госпожа?
– Что Рахимер будет предан суду по обвинению в государственной измене.
– Но не в убийстве?
– Нет, господин Сетос. За это придется отвечать вам!
Сетос выпрямился, усмехаясь.
– Амеротк, Амеротк, неужели солнце напекло вам голову и опутало мысли? А может быть, пыл сражения…
Амеротк указал на священный ларец.
– Она наблюдает за вами, Сетос. Воплощению истины известно о тьме, таящейся в вашем сердце. Сетос, прокурор короны, Глаза и Уши Фараона. Близкий друг божественного фараона Тутмоса, который поведал ему о тайнах, открывшихся ему в темных, как пещеры, залах под пирамидой в Саккаре. Сетос и глазом не моргнул.
– Сетос, – продолжал между тем Амеротк. – Вы жрец высшего ранга ордена Амона‑Ра, жрец дворцового храма, исповедник царицы Яхмос, матери божественной Хатусу. И что же случилось, Сетос? Вас разочаровал рассказ Тутмоса? О том, что боги Египта всего лишь каменные идолы, и ничего больше? И что после возвращения в Фивы вам предстоит вынести приговор разрушить храмы и создать новый орден, посвященный тому Единственному, кто когда‑то, на заре времен, бывал среди людей, до того как разразилась война. До того как было разбито зеркало правды, и нам достались одни осколки. И вы ничего не возразили? – спросил Амеротк, подавшись вперед.
– Хорош рассказ, ничего не скажешь, – ответил Сетос.
– Тутмос рассказал вам все. Вас, Сетос, отправили в Фивы готовить встречу фараона и составить план осуществления его замыслов. Но душу вашу охватило смятение. Намерения фараона означали конец поклонению в храмах, жрецы лишились бы своего положения и прав, расстались бы с сокровищами храмов. Могу себе представить ваши метания в поисках выхода! Возможно, вы притворялись внимательным слушателем, согласно кивали, а сами вынашивали замысел мести. Вы спешно раскинули умом. – Амеротк выдержал небольшую паузу и продолжал. – Как прокурору короны вам многое известно о городском дне. Вы обратились к шайке убийц – амеметам и наняли их. ВЫ желали вызвать смятение и хаос. Вы заплатили им, чтобы они отправились в некрополь и осквернили гробницу фараона. Но это был скорее гнев, чем злость. В вашей голове роились планы. Вам было не удержать Тутмоса, известного своим редким упрямством. С детских лет в нем жило пренебрежение к жрецам и почитателям храмов в Фивах. Другое дело Хатусу. Она молода и беззащитна. И не подарила супругу наследника.
Сетос тяжело дышал, гневно раздувая ноздри.
– Вам не приходилось рассчитывать повлиять на Тутмоса, и вы решили сделать ставку на Хатусу, и она, испуганная и неуверенная, попалась на крючок.
– И что вы еще придумаете? – перебил его Сетос. – Что это я убил божественного фараона в храме Амона‑Ра?
– О нет, вас в храме не было, – объявил Амеротк. – Вы были у пристани.
– Считаете, что я подбрасывал змею на барку фараона?
– О нет, это произошло позднее. Вы жрец храма Амона‑Ра. Вы прихватили из храма несколько белых голубей, которые там гнездятся, и унесли подальше. Затем вы нанесли им раны и выпустили.
Голуби, раненые или нет, обязательно полетят к своим гнездовьям. Что они и сделали. Сколько их было, Сетос? Шесть, семь? Несколько погибло по пути, остальные попадали с неба, обрызгав толпу кровью. Плохой знак для возвращения фараона. Как вы собирались поступить дальше? Множили бы дурные знаки? Запугивали бы фараона? Или настраивали против него недовольных? – Амеротк выставил вперед руки и изучающе смотрел на пальцы. – Вам хотелось взять власть над фараоном, разрушить все идеи, что зародились у него после Саккары. Вы намеревались запугать Тутмоса разными знамениями и в дальнейшем влиять на него с помощью Хатусу.
– Тутмос умер! – резко бросил Сетос.
– Должно быть, вы расценили его смерть как знак свыше, – заметил Амеротк. – Это был ответ на ваши молитвы. Уставший, взволнованный своими идеями Тутмос падает в припадке и умирает перед статуей Амона– Ра. Теперь необходимость в раненых голубях и оскверненных гробницах отпала. Тутмоса не стало. Вам требовалось усилить свою власть над Хатусу. Вы должны были также представить смерть фараона как божественную волю. Укус змеи, как символ Дуата – мрачного подземного царства.
– И как же это сделать? – поднял брови Сетос.
– Вы жрец Амона‑Ра высокого ранга. Глаза и Уши Фараона. Вы беспрепятственно можете ходить, где хотите, не опасаясь лишних вопросов. Вы оставили в траурном зале отравленную вилку с указанием для Хатусу уколоть труп. Тем временем вы подбросили ядовитую змею на барку фараона. Были у вас и другие планы. Вам необходимо было вызвать смятение, хаос, раздоры, чтобы на этом фоне исчезли любые напоминания о намерениях Тутмоса. Следовало также позаботиться о тех, кто сопровождал фараона в Саккару. Это были Менелото, Ипувер и Аменхотеп. Фараон мог открыть душу не вам одному, но и им также. Они должны были замолчать навсегда. В своих тайных посланиях вы приказали Хатусу выдвинуть обвинение против Менелото. Ипувера вы убили в зале заседаний совета. А бедняга Аменхотеп откликнулся на приглашение господина Сетоса. Он должен был прийти в какое‑то глухое место на берегу Нила. Вы сами расправились с ним? Или там его дожидались амеметы с указаниями от вас отсечь ему голову и отослать под видом дара на тот роковой пир, где собрались члены придворного совета, и тем самым вызвать дальнейший раскол?
– Хорошо придумано, – одобрил Сетос. – Но зачем мне понадобилось все это?
– Чтобы защитить храмы с их обрядами. И чтобы в хаосе и смуте были окончательно позабыты все мечты Тутмоса. Наверное, вы считали себя избранным богами. Благодатной почвой для ваших посевов стало противоборство Хатусу и Рахимера.
– А посев был змеями? – съязвил Сетос.
– Теперь о змеях. Помните суд над беднягой Менелото? Для своей защиты он пригласил старого жреца Лабду, служителя богини‑змеи. Старик‑жрец сказывал о разных змеях и между делом упомянул вас. Описывая свойства ядовитых змей, он сказал: «Господину Сетосу самому это известно!» В тот момент никто, кроме вас, не обратил внимания на эти поразительные слова. Лабда намекал на то, что хотя ваш отец был жрецом Амона‑Ра, а ваша мать являлась жрицей богини‑змеи Меретсегер. И она располагала знаниями о гадюках, которые в изобилии водятся в пустыне, а также на богатых растительностью берегах Нила. Доказательством этому служит ее гробница в Городе мертвых. Выяснением занимался мой родич Пренхо. Именно он привлек мое внимание к словам старика‑жреца. Пренхо, возможно, слишком увлечен толкованием снов, но сообразительности и наблюдательности ему не занимать. Он разыскал усыпальницы ваших родителей. С наружной стороны есть изображение вашей матери.
Сетос моргнул и отвел взгляд.
– Вы ведь хорошо помните тот рисунок? На ней одежды жрицы, а в руке она держит змею и учит, как с ней обращаться маленького мальчика с локоном, падающим на лицо. Тот мальчик – вы, обученный обращению со змеями. – Амеротк помолчал, устраиваясь поудобнее. – Вы отнесли змею на барку фараона, а вилка, которая была подложена вами Хатусу, часто используется служителями богини‑змеи!
Сетос учащенно дышал, голова его откинулась, глаза были полузакрыты.
– Змеи не представляют большой опасности, если уметь с ними обращаться, – продолжал Амеротк. – Вы принесли змею в мешке для свитков. Сытая змея спокойно лежала во тьме мешка. Во время перерыва в заседании вы подменили мешок. Бедняга Ипувер, ничего не подозревая, сунул в него руку, и потревоженная змея тут же бросилась на него. А что с Омендапом? В вино был подмешан яд змеи? Вы подложили в его вещи отравленные кувшины еще в Фивах или уже в походе?
– Доказательства? – скрипя зубами, потребовал Сетос. – Вы должны представить доказательства.
– Вы рассчитывали, что в суматохе все будет потеряно, – ответил Амеротк. – Но потом все стали подозревать, что я медленно, но верно продвигаюсь к истине. Вам также была ясна опасность, которую для вас представлял старик Лабда. Он помнил вашу семью и полученные вами уроки. Его надо было заставить замолчать. Вы отправились в священную пещеру, убили его, а затем заманили туда меня. Те мостки убрали вы. Прошли бы месяцы, прежде чем было обнаружено то немногое, что оставили бы от меня гиены. Еще одна загадка, что бы дать пищу воображению и слухам. – Амеротк помолчал и продолжал: – Я бы исчез, как должен был исчезнуть Менелото. Амеметы получили приказ увезти его в Красные земли, убить и там же спрятать труп. В Фивах все считали бы его сбежавшим преступником. Путаница за путаницей! Главарь амеметов сам разносил восковые куклы предвестники смерти? Кстати, он сообщил вам, что Менелото удалось сбежать?
Казалось, Сетос вот‑вот зарычит. У него даже приподнялась губа, как у зверя.
– Как прокурор короны вы знали, как общаться с шайкой убийц, – продолжал, словно ничего не замечая, Амеротк. – Должно быть, вы им хорошо заплатили, чтобы они следовали за армией и ждали команду напасть на меня, Омендапа или Хатусу.
Амеротк соединил ладони. – Я знаю великую тайну, – тихо проговорил он. – Я прочитал надпись на плите в Саккаре. – Он помолчал, не спуская глаз с Сетоса. – Амеметы шли за мной и Менелото. Они предоставили все нужные мне доказательства. Одного из них удалось схватить.
– Они все мертвы! – огрызнулся Сетос и тут же закрыл глаза, сознавая, какую непоправимую ошибку допустил.
– Вы сами спускались туда? – спросил Амеротк.
– Вы прошли потайным путем?
Сетос сидел опустив голову.
– Прошу взглянуть на доказательства, – предложил Амеротк. – Как прокурору короны вам было известно об амеметах. Вы пользовались доверием божественного Тутмоса. Вы были жрецом в дворцовой молельне царицы Яхмос. Вам были известны ее навязчивые фантазии о зачатии Хатусу.
В день возвращения фараона в Фивы вы были у пристани. Вы присутствовали на заседании суда, когда старый жрец упомянул ваших родителей. Вы разбираетесь в змеях. В вашем присутствии был убит Ипувер. Аменхотеп вам доверял и согласился пойти на встречу с вами, несмотря на свое подавленное состояние. Вы могли свободно добраться до Омендапа. Ваше присутствие возле его вещей не вызвало бы ни у кого подозрения. Мы с вами не на суде, но будь я сейчас в Зале Двух Истин, я бы обязательно счел доказательства достаточными для обвинения.
Сетос потер лицо, едва заметно улыбаясь.
– Знаете, Амеротк, – медленно заговорил он, в конечном итоге победа за мной. Я выполнил волю богов. Тутмос рассказал мне обо всем, что узнал в Саккаре. Что мне оставалось делать? – развел руками Сетос. – Неужели позволить этому мечтателю вернуться в Фивы? Чтобы он разрушил обряды поклонения в храмах, существовавшие века? Отнял сокровища, разогнал жрецов? Он напоминал ребенка с новой игрушкой! Откровенничая со мной, он думал, что я стану плясать от радости!
Сетос покачал головой. – Я поспешил в Фивы и молился богам вразумить меня, подать совет, как лучше поступить. Осквернение его гробницы, раненые голуби вызвали всего лишь страх, но когда Тутмос умер, я понял, что боги услышали мои молитвы. Я мог держать в своей власти Хатусу, или так мне по крайней мере казалось. Но она доказала всем нам, что мы ее недооценивали, верно, Амеротк? В ней больше силы, чем в ее муже и отце вместе взятых. Но я на самом деле хотел посеять смуту. Я хотел до конца стереть память об идеях Тутмоса и его откровениях. Мне казалось, что суд над Менелото усилит неопределенность, углубит разногласия. Меня также интересовало, много ли ему известно и что он может сказать на открытом заседании суда. Однако разбирательством занимался господин Амеротк. Я понял, что совершил ошибку. Менелото должен был быть убит, но бежал. А другие? – Он пожал плечами. – От Аменхотепа следовало избавиться непременно. Мне оставалось только гадать, что рассказал божественный Тутмос Ипуверу, а может быть, он чем‑то поделился и с Омендапом. Я рассуждал так. Если использовать соперничество между Хатусу и Рахимером, любые безрассудные планы покойного фараона будут забыты. – Он развел руками. – Тутмос был мертв, но кто еще знает обо всем? Хатусу? Рахимер? Омендап? Менелото? Аменхотеп? Если бы престолонаследие прошло мирно, гладко, кто знает, какие причудливые идеи могли быть выдвинуты. Неужели вам не понятно, что у меня не оставалось другого выхода! Тутмос или те, кого он убедил, могли бы нанести удар в сердце религии Египта. Я сожалею насчет амеметов и истории в Долине царей, но опять повторяю, что у меня не было выбора. – Он вскинул голову и смотрел на Амеротка расширенными от волнения глазами. – Меня направляли боги, Амеротк! Над моей душой властвовал Сет. Что значит людская суета по сравнению с волей Амона‑Ра?
– Вас ждет смерть, – сказал Амеротк.
– Мы все умрем, Амеротк. С каждым днем тени все длиннее и ближе. Я прошу об одном одолжении. Я не хочу быть погребенным в Красных землях или чтобы мое нагое тело висело на столбе. Не хочу, чтобы надо мной глумилась чернь. И также не хочу, чтобы другие знали причину моих действий. Пусть ветры пустыни заносят песком Саккару, и тайна пирамиды Хеопса останется никем не узнанной. – Он облизнул пересохшие губы. – Можно мне немного вина?
Амеротк прошел к тому месту, где жрец поставил для богини еду и питье. Он успел до половины наполнить глиняную кружку, когда услышал позади легкий шум. Повернувшись, он увидел, как Сетос, откинув голову, вытряхивает себе в рот последние капли из кувшинчика, принесенного им в мешке для свитков.
– Змеиный яд, – пояснил он. – От него останавливается сердце и свертывается кровь.
Он лег, положив под голову свой мешок, словно готовящийся уснуть ребенок, и протянул руку судье.
– Не оставляй меня, Амеротк.
Судья опустился на колени рядом и сжал начинавшую холодеть руку Сетоса, хотя тому еще хватило сил на ответное пожатие.
– Прочитай надо мной молитву, – прошептал Сетос. – Пусть меня похоронят как полагается, и моя душа отправится в чертоги Осириса, где я отвечу за все содеянное.
Он лежал некоторое время тихо, затем по его телу прошла судорога и в углах рта выступила пена. Веки его затрепетали, и голова безвольно поникла. Тогда Амеротк отпустил отяжелевшую руку Сетоса. Он прочитал короткую молитву, затем обвел взглядом священный ларец, сосуды с благовониями, священные чаши и блюда. И склонил голову.
– В конце остается только правда! – слова его прозвучали как молитва.